43
Утро началось с того, что дверь в спальню распахнулась с грохотом, от которого Аврора подскочила на кровати, натягивая одеяло до подбородка. Сальваторе не шелохнулся — только открыл глаза и посмотрел на дверь с выражением, которое обычно заставляло людей извиняться и уходить. Доминик не извинился и не ушёл. Он стоял на пороге, застыв как статуя, с открытым ртом и поднятой рукой, которой собирался постучать, но не успел. Его глаза скользнули по разбросанной на полу одежде — футболка Авроры, его рубашка, её трусы, его боксеры, — потом по кровати, где оба были явно голыми под тонким одеялом, и на его лице расцвела улыбка, которую Аврора ненавидела с первой минуты знакомства.
— О, — сказал Доминик. — Простите. Я не знал, что вы... — он сделал паузу, явно подбирая слова, — ...отдыхаете.
— Выйди, — сказал Сальваторе, и голос его был спокойным, но Аврора чувствовала, как напряглись его мышцы под одеялом.
— Я вышел, — сказал Доминик, не двигаясь с места. — Я за дверью. Это считается?
— Доминик.
— Ладно, ладно. — Он сделал шаг назад, но не закрыл дверь. — Только скажи, что вы не... ну, ты понял. Потому что у меня теперь перед глазами картинка, которую я не заказывал.
— Доминик! — крикнула Аврора, чувствуя, как щёки заливаются краской.
— Я ушёл! — Он закрыл дверь, но через секунду приоткрыл её снова и просунул голову. — Через пятнадцать минут в кабинете. Это важно. — И, помедлив, добавил: — И примите душ. Вы оба.
Дверь закрылась окончательно. Аврора уткнулась лицом в подушку.
— Я убью его, — сказала она в подушку.
— Я первый, — ответил Сальваторе, садясь на кровати. Он был спокоен, как всегда, но Аврора заметила, как уголки его губ чуть дрогнули. — Он специально.
— Конечно, специально. Он хотел нас смутить.
— У него получилось.
— Получилось? — она подняла голову, посмотрела на него. — Ты вообще не покраснел.
— Я не умею краснеть.
— Это врождённое?
— Это тренированное.
Она фыркнула, села, натягивая одеяло на грудь. Волосы растрепались, на шее краснели следы от его губ, и она чувствовала, как всё тело ноет после вчерашнего — приятно, тягуче, как после хорошей тренировки.
— Что он хотел? — спросила она.
— Не знаю. — Сальваторе встал, натянул боксеры, потом джинсы. — Но раз пришёл сам, без стука — значит, серьёзно.
Он оделся быстро, как одеваются люди, привыкшие не терять время. Аврора смотрела на него, на его спину, на шрамы, которые она знала на ощупь, и чувствовала, как внутри сжимается что-то — не страх, предчувствие.
— Сальваторе, — сказала она.
— М?
— Будь осторожен.
Он повернулся, подошёл, поцеловал её в лоб.
— Всегда.
Он вышел, и дверь закрылась. Аврора сидела на кровати, сжимая одеяло в кулаках, и слушала, как затихают его шаги в коридоре.
Через полчаса она спустилась вниз. Валентина уже была на кухне, готовила завтрак, пахло кофе и выпечкой. Николь сидела за столом, бледная, с кругами под глазами — видно, спала плохо. Доминик и Сальваторе были в кабинете, дверь закрыта, и оттуда доносились приглушённые голоса.
— Что случилось? — спросила Аврора, садясь рядом с Николь.
— Не знаю, — ответила Николь. — Доминик сказал, что какие-то проблемы в порту. Что люди хотят захватить территорию. И что, возможно, это те, кто прислал нож.
— Он сказал это при тебе?
— Он сказал это в коридоре, когда думал, что я не слышу.
Аврора сжала кружку с кофе. Пальцы побелели.
— Сальваторе уезжает?
— На несколько дней. — Николь накрыла её руку своей. — Но с тобой останется охрана. И я. И Валентина.
— Я не боюсь.
— Знаю. Но будь осторожна.
Сальваторе вышел из кабинета через десять минут, одетый в тёмную куртку, с телефоном в руке. Доминик шёл за ним, тоже серьёзный, без обычных шуток.
— Я уезжаю, — сказал Сальваторе, подходя к Авроре. — Вернусь через два дня. Может, через три.
— Я поняла.
— Не выходи из дома без охраны.
— Я поняла.
— И не открывай дверь незнакомым.
— Сальваторе, я не ребёнок.
— Знаю. — Он взял её лицо в ладони, поцеловал — быстро, крепко. — Поэтому я и волнуюсь.
Он вышел. Доминик за ним. Хлопнула входная дверь, потом ворота, и машины уехали. Аврора стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри разрастается пустота.
Она осталась одна. Не совсем — в доме были Валентина, Николь, охрана. Но Сальваторе не было. И это было главное.
Дни тянулись медленно. Аврора попыталась работать — обзванивала пациентов, консультировала по телефону, но мысли были не там. Она смотрела в окно, на ворота, за которыми иногда проезжали машины, и каждый раз вздрагивала. Валентина кормила её через силу, Николь пыталась отвлечь разговорами, но ничего не помогало. Сальваторе звонил каждый вечер — коротко, сухо: «Всё в порядке. Люблю тебя. Не выходи из дома». Она верила ему. Почти.
На второй день, ближе к вечеру, телефон зазвонил. Номер был незнакомым — местный, но не из её контактов. Она подумала, что это Сальваторе звонит с другого телефона, и взяла трубку.
— Синьора Кастелли? — голос был мужским, спокойным, с лёгкой хрипотцой. Незнакомым. Не Сальваторе.
— Да. Кто это?
— Человек, который хочет поговорить с вами. О вашем мужчине.
Аврора замерла. Сердце пропустило удар.
— Кто вы?
— Не важно. Важно то, что я знаю, где вы находитесь. Я знаю, что Сальваторе Моретти уехал. Я знаю, что в доме осталась охрана, но её недостаточно, чтобы защитить вас от меня.
— Вы тот, кто прислал нож.
— Догадливая. Мне это нравится.
— Что вам нужно?
— Встреча. Через неделю. Заброшенный склад в порту, тот самый, где вас держали в прошлый раз. Вы придёте одна, без охраны, без телефона. Я хочу поговорить с вами. Без свидетелей.
— Если вы тронете его...
— Я не трону его, если вы сделаете то, что я скажу. Но если вы не придёте или приведёте с собой кого-то, Сальваторе Моретти умрёт. Не от моей руки — от руки тех, кто уже ждёт моего приказа. Вы знаете, что я не блефую. Вы видели нож.
Аврора сжала телефон так, что пальцы побелели.
— Откуда мне знать, что вы не врёте?
— Вы не знаете. Но вы придёте. Потому что вы — его слабость. А слабости всегда делают то, что им говорят. Через неделю. В полдень. Одна. Иначе он умрёт.
Связь оборвалась. Аврора смотрела на экран, на надпись «вызов завершён», и чувствовала, как дрожат руки. В ушах шумело, в груди колотилось сердце, и одна мысль билась в голове, как птица в клетке: она должна была сказать Сальваторе. Но если она скажет, он вернётся. А если он вернётся, те, кто ждёт его в порту, убьют его. А если она не скажет и пойдёт одна — её убьют. Или не убьют. Но он останется жив.