42
Вилла Моретти, комната Сальваторе, 1:30
Аврора сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на дверь. За ней было тихо — только редкие шаги в коридоре, голоса, которые стихали, удаляясь. Сальваторе ушёл больше часа назад — сначала в кабинет с Домиником, потом куда-то ещё, звонил, отдавал распоряжения, проверял информацию. Она знала, что он делает это для неё. Для них. Но знала и другое: каждую минуту, проведённую вдали от неё, он рисковал.
На тумбочке горела маленькая лампа — единственный источник света в комнате. Аврора не любила темноту. Не после того, как провела несколько часов в холодном ангаре. Сальваторе знал. Он всегда оставлял ночник, даже когда сам спал.
Шаги в коридоре стали ближе. Аврора выпрямилась, прислушиваясь. Тяжёлые, уверенные — его. Она узнала бы их из тысячи.
Он вошёл в комнату, и она сразу почувствовала запах кофе и холодного воздуха, прилипшего к его коже. Аврора сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на него так, будто он уходил на войну, а не в кабинет, который находился этажом ниже. Он закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал громче, чем обычно, отрезая их от остального дома, от голосов, от угроз, которые ждали снаружи.
— Ты не спала, — сказал он, и это был не вопрос.
— Не могла.
Он подошёл, сел рядом, и кровать прогнулась под его тяжестью. Она чувствовала его тепло даже на расстоянии, чувствовала, как от него пахнет табаком — редко, только когда он нервничал. Сейчас он нервничал, но не показывал этого, только пальцы сжались на колене, и она заметила, как побелели костяшки.
— Я говорил, что это может занять время, — сказал он.
— Ты не говорил, что это будет так долго.
— Ты не спрашивала.
Она повернулась к нему, и в тусклом свете ночника его лицо казалось вырезанным из камня — усталое, красивое, чужое. Но глаза были свои. Голубые, уставшие, с красными прожилками, как будто он не спал не только сегодня, но и всю прошлую неделю.
— Я не боюсь за себя, — сказала она, и слова вышли сами, без разрешения.
— Знаю.
— Я боюсь за тебя.
Он молчал. Просто смотрел на неё, и от этого взгляда у неё сжалось горло. Она не плакала — слёзы не текли, только одна, предательская, скатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку.
— Я не хочу снова спасать тебя, — сказала она, и голос её дрожал. — Я не хочу сидеть в этой комнате и ждать звонка, который скажет, что ты не вернёшься. Я не хочу...
Он не дал ей закончить. Обнял, прижал к себе, и она уткнулась носом в его шею, вдыхая запах, который стал для неё домом. Его руки гладили её спину — медленно, успокаивающе, как будто она была испуганным зверьком, которого нужно приручить.
— Я здесь, — сказал он. — Я всегда здесь.
— Ты не можешь обещать.
— Могу. — Он отстранился, взял её лицо в ладони. — Я не оставлю тебя. Даже если для этого придётся жить вечно.
Она усмехнулась сквозь слёзы, и он вытер эту слезу большим пальцем, осторожно, будто она была сделана из стекла.
— Ты невыносим, — сказала она.
— Я знаю.
Он наклонился и поцеловал её. Не требовательно, не страстно — мягко, как будто в первый раз, пробуя, изучая. Его губы были тёплыми, сухими, с привкусом кофе и табака, и она почувствовала, как внутри разливается тепло, которое вытесняет страх.
Она ответила. Потянулась к нему, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Он не сопротивлялся. Только углубил поцелуй, и его язык скользнул по её нижней губе, прося, требуя, обещая. Она открыла рот, впуская его, и поцелуй стал глубже, влажнее, и она забыла, о чём хотела сказать.
Он подхватил её — легко, будто она ничего не весила, — и перенёс в центр кровати, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не давить. Её волосы разметались по подушке, и он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было холодной маски. Только она.
— Ты красивая, — сказал он.
— Я растрёпанная.
— Ты красивая, — повторил он, и это прозвучало как факт, не требующий доказательств.
Он поцеловал её снова — медленно, изучая, будто впервые. Его губы скользили по её губам, по щеке, по подбородку, спускались к шее, задерживаясь там, где бился пульс. Она выгнулась, чувствуя, как его дыхание щекочет кожу, как его язык проводит по вене, как он оставляет след, который будет краснеть до утра.
— Сальваторе, — прошептала она.
— М?
— Не останавливайся.
Он стянул с неё футболку — медленно, помогая выпростать руки. Ткань скользнула по телу, по груди, по животу, и она осталась в одних трусиках, чувствуя, как воздух комнаты — прохладный, пахнущий лавандой — обжигает открытую кожу. Он замер, глядя на неё, и в его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Я всегда дрожу, когда ты рядом.
— Это хорошо?
— Это страшно.
Он наклонился, поцеловал её грудь — сначала одну, потом другую, обводя языком сосок, втягивая, покусывая. Она вцепилась в простыни, выгибаясь навстречу, чувствуя, как его рука скользит по животу, спускается к трусикам, нащупывает край ткани.
— Подними бёдра, — сказал он.
Она подняла, и он стянул трусики одним движением, бросил на пол. Она лежала перед ним обнажённая, и в тусклом свете ночника её кожа казалась бледной, почти светящейся. Он смотрел на неё.
— Ты смотришь, — сказала она.
— Любуюсь.
— Это одно и то же?
— Нет, — сказал он. — Любоваться дольше.
Он наклонился, поцеловал её в живот, в бедро, в колено. Его губы скользили по внутренней стороне бедра, поднимаясь всё выше, и она замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании. Он не торопился. Он дразнил, обводя языком кожу, покусывая, втягивая, и она слышала свои стоны — тихие, сдавленные, которые она не могла сдержать.
— Сальваторе, — прошептала она.
— Что?
— Пожалуйста.
Он улыбнулся — туда, где его дыхание касалось её самых чувствительных мест, — и она почувствовала эту улыбку кожей.
— Пожалуйста — что?
— Не дразни.
Он не ответил. Просто наклонился и провёл языком по её складкам — широко, медленно, чувствуя её вкус, её запах, её дрожь. Она выгнулась дугой, вцепившись в его волосы, прижимая ближе, и он застонал — низко, горлово, вибрацией отзываясь в её клиторе, который он обводил языком, надавливая, втягивая, дразня.
— Ты такая мокрая, — сказал он, отрываясь на секунду.
— Ты виноват.
— Знаю.
Он снова наклонился, и теперь его язык работал быстрее, точнее, находя то место, которое заставляло её кричать. Она сжимала его волосы, дёргала, направляла, и он подчинялся, ускоряясь, надавливая, входя в неё языком, когда его пальцы скользнули ниже, раздвигая, находя вход, входя внутрь.
— Ох, — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы сгибаются внутри, нащупывая ту самую точку, от которой темнеет в глазах.
Он работал ртом и пальцами одновременно — ритмично, глубоко, и напряжение внутри росло, скручивалось в тугой узел, который вот-вот должен был разорваться.
— Я сейчас, — прошептала она. — Я...
Он не остановился. Наоборот, усилил давление, ускорил движения, и она закричала — негромко, сдавленно, потому что в доме спали, но всё равно закричала, когда оргазм накрыл её с головой, разрывая тело на части, собирая заново, оставляя дрожащей, мокрой, обессиленной.
Он поднялсяи и смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горел голод.
— Я хочу тебя, — сказал он.
— Я твоя.
Он стянул штаны, освобождая член — твёрдый, тяжёлый, пульсирующий. Она обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, и он вошёл в неё одним толчком — медленно, глубоко, заполняя её целиком. Она выгнулась, вцепившись в его плечи, чувствуя, как он растягивает её, как пульсирует внутри, как горячо, тесно, правильно.
Он начал двигаться. Медленно сначала, глубокими толчками, выходя почти до конца и снова погружаясь, и каждый раз она чувствовала, как внутри всё сжимается, как напряжение растёт, как она сходит с ума.
— Быстрее, — прошептала она.
Он ускорился. Ритм стал жёстче, резче, и каждый толчок отдавался в ней волной, поднимающейся от живота к груди, к горлу. Она слышала влажные звуки их тел, его дыхание у своего уха, свои стоны, которые уже не могла сдерживать.
Она обхватила его ногами крепче, прижимаясь всем телом, и он вошёл глубже, и она почувствовала, как напряжение внутри снова растёт, скручивается, достигает предела. Она царапала его спину, вжималась пятками в ягодицы, ловила его губы в поцелуе, чтобы не кричать.
Оргазм накрыл её неожиданно — волной, которая шла откуда-то из глубины, разливалась жаром по телу, выгибала спину дугой, сжимала мышцы вокруг него так сильно, что он замер, выдохнул, дернулся внутри неё, кончая.
Уткнулся лицом в её шею, и она чувствовала, как пульсирует в ней его член, как горячо, как дрожат его плечи под её пальцами.
Они лежали так, переплетённые, тяжело дышащие, мокрые от пота. Он пошевелился первым, вышел из неё, и она почувствовала, как пустота сменяется усталостью.
— Я люблю тебя, — тихо сказала она.
— Я тоже.
— Я не хочу тебя терять.
— Не потеряешь.
Он поцеловал её в макушку, и она закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает её тёплой, тяжёлой волной.