39
Квартира Николь, Палермо, вечер того же дня, 19:30
Аврора не хотела ехать к Николь. Она хотела лечь лицом в подушку и не двигаться, потому что после допроса у неё болела каждая клетка тела — не физически, а как-то по-другому, глубоко, на уровне костного мозга. Но Николь позвонила и сказала: «Я уже открыла вино. Если ты не приедешь, я приеду к тебе и буду орать на весь дом Моретти. А я умею орать». Аврора поехала.
Николь встретила её на пороге с бокалом в одной руке и бутылкой в другой. На ней была пижама — розовая, в единорогов, которую она носила, когда хотела чувствовать себя маленькой и защищённой.
— Ты выглядишь как дерьмо, — сказала Николь, впуская её.
— Спасибо, — ответила Аврора, проходя в гостиную.
— Это комплимент. Дерьмо хотя бы не врут полиции.
Аврора замерла.
— Ты знаешь?
— Доминик рассказал, — Николь налила ей вина, сунула бокал в руки. — Он сказал, что ты была великолепна. Что врала так убедительно, что даже адвокат поверил.
— Я просто...
— Ты просто солгала полиции под присягой, — перебила Николь, садясь на диван. — Ты, которая краснеет, когда говорит «я в порядке». Ты солгала ментам так, что они отпустили тебя с миром.
Аврора села рядом. Вино было терпким, тёплым, и она сделала большой глоток, чувствуя, как алкоголь разливается по телу, чуть ослабляя напряжение.
— Я не хотела, — сказала она. — Но у меня не было выбора.
— Выбор всегда есть, — сказала Николь, и в её голосе впервые не было насмешки. — Ты выбрала его.
— Да.
— Ты выбрала его, а не правду.
— Да.
— Ты выбрала его, а не закон.
— Да.
Николь смотрела на неё. В её глазах было что-то, чего Аврора не видела раньше. Не осуждение. Не страх. Что-то другое. Понимание.
— Ты влюблена в него, — сказала Николь. — По-настоящему. Не как в картинку, не как в приключение. А так, что готова ради него на всё.
— Да, — сказала Аврора. — Прости.
— За что?
— За то, что ты предупреждала. А я не послушала.
— Я предупреждала, чтобы ты была осторожна. Не чтобы ты отказалась от него. — Николь взяла её за руку. — Рора, я злюсь не на то, что ты с ним. Я злюсь на то, что ты вляпалась в историю, из которой тебя вытаскивает он, а не я.
Аврора посмотрела на подругу.
— Что?
— Я твоя лучшая подруга. Я должна была быть там. В участке. Держать тебя за руку. Гладить по спине. Говорить, что всё будет хорошо. А вместо этого там был адвокат, которого нанял твой мафиози. И твой мафиози, который ждал в машине. А я сидела дома и пила вино в одиночестве, потому что Доминик сказал: «Не лезь, это не твоё дело».
— Он не мог так сказать.
— Сказал. Слово в слово. «Не лезь, это не твоё дело. Она теперь наша». — Николь передразнила голос Доминика, и Аврора невольно усмехнулась. — Наша! Представляешь? Он сказал «наша»! Я ему не какая-то там! Я её лучшая подруга! Я была, когда его ещё не было!
— Ты ревнуешь, — сказала Аврора.
— Я не ревную! Я... — Николь замолчала, отпила вина. — Ладно, ревную. Немного. Но не к нему. К ситуации. К тому, что я не могла тебя защитить.
— Ник, ты не могла бы меня защитить. Там был пистолет.
— Я бы придумала что-нибудь. Я умная.
— Ты бы придумала, как получить пулю вместо меня. А я не хочу, чтобы ты получала пули.
Николь смотрела на неё. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она вообще редко плакала.
— Ты изменилась, — сказала она.
— Знаю.
— Ты стала жёстче.
— Знаю.
— И ты всё ещё моя лучшая подруга.
Аврора почувствовала, как в горле встаёт ком.
— Твоя, — сказала она. — Навсегда.
Николь обняла её. Крепко, по-настоящему, как обнимают, когда боятся потерять.
— Если ты ещё раз пойдёшь на допрос без меня, я убью тебя сама, — сказала Николь.
— Договорились.
— И если этот твой Сальваторе ещё раз подставит тебя под удар, я всё-таки найду ту скалку.
— Найдёшь, — улыбнулась Аврора. — Я помогу.
— Вот и хорошо, — Николь отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. — А теперь рассказывай. Подробно. Как ты врала? Что ты говорила? Как они смотрели? Я хочу знать всё.
Аврора рассказала. Про кабинет, про комиссара, про следователя с блокнотом. Про то, как у неё колотилось сердце, но голос был ровным. Про то, как она сказала «я не знаю», и это прозвучало убедительнее, чем любая правда. Про то, как вышла из участка и чуть не упала, потому что ноги не держали.
— А он? — спросила Николь. — Что он сказал?
— Кто?
— Сальваторе. Что он сказал, когда ты села в машину?
Аврора вспомнила его глаза. Спокойные, уважительные, чуть удивлённые.
— Он сказал, что я была великолепна, — ответила она.
— И это всё?
— Этого достаточно.
Николь покачала головой.
— Ты влипла, — сказала она. — Ты влипла по-крупному.
— Знаю, — улыбнулась Аврора. — Но я счастлива.
— Дура.
— Твоя дура.
Николь вздохнула, налила ещё вина.
— Ладно, — сказала она. — За то, чтобы мы обе были живы.
— За это, — сказала Аврора, чокаясь.
Они пили, и за окном темнело, и где-то в городе ездили машины, и люди жили своей жизнью, не зная, что сегодня одна женщина солгала полиции, чтобы защитить мужчину, которого любила. А другая женщина сидела рядом в пижаме с единорогами и поддерживала её, потому что так делают лучшие подруги.
— Ник, — сказала Аврора.
— М?
— Доминик сказал, что я «теперь ваша». Это была его идея или...
— Не знаю, — перебила Николь, и её уши покраснели. — Не спрашивай.
— Почему ты краснеешь?
— Я не краснею. Это вино.
— Ты покраснела, когда я сказала «Доминик».
— Я не краснела.
— Покраснела.
— Аврора, если ты не замолчишь, я вылью вино тебе на голову.
— Значит, он тебе нравится.
— Он мне не нравится. Он... — Николь замолчала, отпила вина. — Он забавный. И он умеет слушать. И он не испугался, когда я сказала, что убью его скалкой. Он сказал, что это мило.
— Это мило, — повторила Аврора, улыбаясь.
— Заткнись.
— Ты влюблена в Доминика Моретти.
— Я не влюблена! Я просто... — Николь вздохнула. — Ладно. Возможно. Немного. Но это неважно.
— Почему?
— Потому что он — брат твоего мафиози. А я — твоя подруга. Если мы начнём встречаться, это будет... странно.
— Это будет забавно, — сказала Аврора. — Мы сможем вместе жаловаться на них.
— Это единственный плюс, — сказала Николь, но в её глазах уже плясали чёртики. — Ладно. Не отвлекайся. Ты обещала рассказать про платье.
— Какое платье?
— Зелёное. То, в котором ты была, когда вы пошли на шоппинг. Джулия мне всё рассказала. Она сказала, что ты выглядела как кинозвезда.
— Джулия слишком много говорит.
— Джулия — мой лучший информатор. Она прислала мне фото.
— Что?!
— Да. Ты в примерочной. В зелёном платье. С босыми ногами. И с таким лицом, будто не знаешь, что делать.
Аврора закрыла лицо руками.
— Я убью её, — сказала она.
— Не убьёшь. Она же твоя новая сестра.
— Все равно ее убью.
— Тогда некому будет присылать мне фотки, — сказала Николь. — А я хочу получать фотки. Ты в этом платье была красивая.
Аврора опустила руки.
— Правда?
— Правда. И Сальваторе это тоже так показалось. Джулия сказала, что он смотрел на тебя, как кот на сметану.
— Джулия слишком много говорит, — повторила Аврора, но улыбнулась.
— Джулия — сокровище, — сказала Николь. — Я её обожаю.
— Вы с ней сговорились?
— Мы подруги. Настоящие. Не то что некоторые, которые уходят к мафиози и забывают про лучших подруг.
— Я не забыла.
— Знаю, — Николь взяла её за руку. — Поэтому я здесь. И поэтому я буду рядом. Даже если ты станешь женой крестного отца.
— Он не крестный отец.
— А кто?
— Он... — Аврора задумалась. — Он просто Сальваторе.
— Просто Сальваторе, который убивает людей, — сказала Николь. — Но ты его любишь. И я его принимаю. Потому что ты — моя подруга. А подруги принимают выбор друг друга. Даже если этот выбор — психопат с голубыми глазами.
Аврора рассмеялась. Впервые за весь день — по-настоящему, легко, от души.
— Ты лучшая, — сказала она.
— Знаю, — ответила Николь.
- - -
Они уже допили первую бутылку вина и открыли вторую, когда Николь решила, что пора заказывать пиццу. Аврора не спорила — есть хотелось давно, но напряжение последних дней убивало аппетит. Сейчас, в этой маленькой квартире, пахнущей ванилью и дешёвыми свечами, с подругой в пижаме с единорогами, она наконец почувствовала, что может дышать.
— Я возьму, — сказала Аврора, когда в дверь позвонили. Она встала с дивана, чувствуя, как немного кружится голова от вина, и пошла в прихожую.
— Смотри, не съешь всё по дороге, — крикнула Николь из гостиной.
— Я не...
Аврора открыла дверь. На пороге никого не было. Только коробка от пиццы стояла на полу — большая, картонная, с логотипом той пиццерии, которую они заказали. Она нахмурилась, выглянула в коридор — пусто. Странно. Обычно курьеры ждали, пока откроют, и уж точно не оставляли заказ на полу, как посылку.
— Ник, курьер ушёл, — сказала она, наклоняясь за коробкой.
— Может, ему было некогда? — крикнула Николь. — Неси быстрее, я умираю с голоду!
Аврора подняла коробку. Она была тяжёлой, тёплой — пицца внутри, видимо, была горячей. Она закрыла дверь, прошла в гостиную, поставила коробку на журнальный столик.
— Открывай, — сказала Николь, протягивая ей тарелку.
Аврора поддела крышку. И замерла.
Внутри, на пицце — на сыре, на помидорах, на расплавленном тесте, — лежал нож. Кухонный, с деревянной ручкой, весь в тёмных, бурых пятнах. Кровь. Старая, уже засохшая, но ещё не превратившаяся в пыль. Рядом с ножом — роза. Чёрная. Не крашеная — выведенная, с бархатистыми лепестками, которые почти не пахли. И записка. Маленький белый прямоугольник, сложенный пополам, с одной фразой, написанной чёрными чернилами:
«Он тебя плохо прячет»
Аврора вскрикнула. Негромко, сдавленно, как человек, который пытается закричать, но голос отказывает. Коробка выпала из рук, перевернулась, и пицца — с ножом, с розой, с запиской — шлёпнулась на пол, разбрызгивая соус и осколки лепестков.
— Рора? — Николь вскочила, подбежала, посмотрела. — О боже. О боже, Рора, что...
Она не договорила. Увидела нож. Увидела розу. Увидела записку. Её лицо стало белым, как тарелки, которые они так и не достали.
— Кто это? — спросила Николь, и голос её дрожал. — Ринальди? Его люди?
— Не знаю, — сказала Аврора, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Но это не Ринальди. Он в тюрьме.
— Тогда кто?
Аврора смотрела на записку. Почерк был незнакомым — аккуратным, каллиграфическим, с наклоном вправо. Не тот, которым писал человек, угрожающий в гневе. Этот писал спокойно, уверенно, как будто выводил приглашение на обед.
— Я звоню Доминику, — сказала Николь, хватая телефон.
— Ник, не надо, он...
— Он должен знать, — перебила Николь, уже набирая номер. — Это не шутки, Рора. Это угроза. И если твой психопат не может тебя защитить, то пусть хотя бы его брат...
— Он может, — сказала Аврора, но голос её был слабым, неуверенным.
Николь уже говорила в трубку.
— Доминик, слушай. Мы заказали пиццу. Да, я знаю, что это не повод звонить. Нет, дело не в пицце. В коробке был нож. С кровью. И чёрная роза. И записка. «Он тебя плохо прячет». Да, мы в порядке. Ты скажешь брату? Хорошо. Мы ждём.
Она положила телефон. Повернулась к Авроре.
— Они будут через десять минут.
— Он не должен...
— Он будет, — перебила Николь. — И ты не будешь спорить. Садись. Пей вино. Не смотри на это.
Она кивнула на пол, где на размазанной пицце лежал нож. Аврора отвела взгляд. Села на диван. Взяла бокал. Руки дрожали так сильно, что вино расплёскивалось, но она не замечала.
— Кто знал, что мы здесь? — спросила она.
— Ты, я, Доминик, твой психопат, курьер, пиццерия. — Николь села рядом, обняла её. — И те, кто перехватил заказ.
— Почему они не пришли сами? Зачем эта пицца? Зачем нож?
— Чтобы напугать. — Николь сжала её плечо. — Чтобы показать, что они знают, где ты. Что могут добраться в любой момент.
— И что мне делать?
— Ждать своих психопатов. И не открывать больше никому дверь.
Аврора закрыла глаза. В голове крутилась одна фраза: «Он тебя плохо прячет». Не «плохо защищает», не «плохо заботится». «Плохо прячет». Как будто она была вещью, которую нужно спрятать подальше от чужих глаз. Как будто она была не человеком, а уликой.
— Я не хочу быть спрятанной, — сказала она.
— Знаю, — ответила Николь. — Но сейчас, может, это и к лучшему.
Аврора не ответила. Она смотрела на нож, который лежал на полу среди сыра и лепестков, и думала о том, что её жизнь никогда уже не будет прежней. Что она теперь — часть этого мира. С ножами, с угрозами, с чёрными розами. И что единственные, кто может её защитить, — это те, кто приедет через десять минут. Тот, кого она любит. И его брат, который, кажется, уже стал кем-то большим для Николь.