34
Вилла Моретти, утро понедельника, 9:30
Сознание возвращалось медленно, тяжелыми толчками, как будто кто-то вытаскивал её из глубокой, липкой воды. Первое, что она почувствовала — свет. Яркий, настойчивый, который пробивался сквозь веки даже тогда, когда она пыталась закрыться от него. Солнце. Уже высоко. Она проспала утро.
Аврора открыла глаза и сразу зажмурилась — голова раскалывалась так, будто кто-то изнутри долбил отбойным молотком. Тело было чужим, тяжёлым, непослушным. Она попробовала пошевелиться и замерла, потому что боль прострелила от коленей до поясницы. Губа саднила, под глазом чувствовалась припухлость, и язык ощущал металлический привкус запёкшейся крови.
Она лежала на кровати, накрытая тёплым одеялом, под головой — мягкая подушка, пахнущая лавандой. Комната была большой, светлой, с высоким потолком и тяжёлыми шторами, которые были раздвинуты, впуская утреннее солнце. Мебель из тёмного дерева, на стенах — старые фотографии в рамка, на полу — ковёр, в который утопали босые ноги.
Она не знала этого места.
Сердце ёкнуло, потом забилось быстрее. Где она? Как здесь оказалась? Последнее, что она помнила — его лицо, его руки, его голос, который что-то говорил, а потом темнота. Сальваторе. Где Сальваторе?
Она села, поморщившись от боли в коленях. На ней была чужая футболка — большая, мужская, доходящая почти до колен. Под ней — только бельё. Кто-то переодел её, пока она была без сознания. От этой мысли стало не по себе, но где-то глубоко она знала, что это не мог быть кто-то чужой. Это был он. Или кто-то, кому он доверяет.
Комната была пуста. Она одна.
Аврора опустила ноги на пол, осторожно встала. Колени ныли, на левом была ссадина, которая уже затянулась, но болела при каждом движении. Она сделала несколько шагов к двери, чувствуя себя неуверенно, как ребёнок, который учится ходить заново.
В коридоре было тихо. Высокие потолки, деревянные половицы, которые слегка поскрипывали под её босыми ногами, старые картины на стенах — пейзажи Сицилии, морские закаты, горы. Дом был старым, но ухоженным, с каким-то особенным теплом, которое бывает только в домах, где живёт семья.
Где-то внизу раздавались звуки. Негромкие, приглушённые. Шаги. Звяканье посуды. И голос — женский, негромкий, который напевал какую-то мелодию. Старую, итальянскую, которую Аврора где-то слышала раньше.
Она пошла на звук. Ступеньки лестницы были широкими, деревянными, и она спускалась медленно, держась за перила, чтобы не упасть. Каждый шаг отдавался в голове глухой болью, но она упрямо шла вперёд, потому что хотела понять, где находится, и потому что внизу пахло кофе и выпечкой, и этот запах напоминал о доме, о детстве, о чём-то тёплом и безопасном.
Внизу, на кухне, стояла женщина.
Она была в возрасте, но выглядела хорошо — подтянутая, с тёмными волосами, в которых уже пробивалась седина, но они были аккуратно уложены. На ней был домашний халат и фартук, и она что-то мешала в кастрюле, напевая мелодию, которую Аврора наконец узнала. Старая сицилийская песня, которую её мама напевала, когда готовила.
Аврора застыла в дверях. Сердце колотилось где-то в горле, и она не знала, что делать — уйти обратно наверх или кашлянуть, чтобы обозначить своё присутствие. Женщина не видела её, продолжала напевать, двигаясь по кухне легко, привычно, как делала это тысячи раз.
И вдруг Аврора поняла. Глаза. У женщины были голубые глаза. Такие же, как у Сальваторе. Такие же, как у Доминика.
Валентина Моретти. Его мать.
Женщина обернулась, будто почувствовала её взгляд. Увидела Аврору, застывшую в дверях босиком, в футболке сына, с разбитой губой и синяком под глазом, бледную, растрёпанную, и на её лице не появилось ни удивления, ни страха, ни осуждения. Только что-то тёплое, материнское, от чего у Авроры защипало в носу.
— Buongiorno, — сказала Валентина, и голос её был мягким, спокойным. — Ты встала. Я думала, ты будешь спать до обеда.
Аврора открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Она не знала, как обращаться к матери Сальваторе. Не знала, что говорить. Не знала, как выглядит женщина, которая растила человека, способного убивать, но при этом напевала старые песни и готовила завтрак.
— Я... — начала она, и голос её был хриплым, чужим. — Простите, я не хотела...
— Тихо, — перебила Валентина, выключая плиту. — Не нужно ничего говорить. Ты, наверное, голодная. И пить хочешь. Иди сядь.
Она кивнула на стул у большого деревянного стола, на котором уже стояли тарелки, чашки, ваза с фруктами и букет полевых цветов в старой керамической кружке. Аврора сделала шаг вперёд, но замерла, чувствуя, что не может просто сесть за стол, как будто всё в порядке.
— Синьора Моретти, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я... спасибо. Что вы...
— Валентина, — поправила женщина, подходя к ней. — Меня зовут Валентина. Иди сядь, пока не упала. Ты бледная, как смерть.
Она взяла Аврору за руку — мягко, но уверенно, — и подвела к столу. Усадила на стул, пододвинула чашку с травяным чаем, который пах ромашкой и мёдом.
— Пей, — сказала она. — Это поможет.
Аврора взяла чашку, сжала пальцы, чувствуя тепло, которое разливалось по ладоням. Сделала глоток. Чай был сладким, тёплым, и от него немного отпустило головную боль.
Валентина села напротив, положила руки на стол, и Аврора заметила, что руки у неё такие же, как у Сальваторе — сильные, с длинными пальцами, но без мозолей, ухоженные.
— Ты, наверное, ничего не помнишь, — сказала Валентина.
— Я помню, — тихо ответила Аврора. — Я помню всё.
— Тогда ты знаешь, что мой сын привёз тебя сюда вчера. Без сознания. В крови. — Валентина говорила спокойно, без упрёка, но Аврора почувствовала, как внутри всё сжимается. — Он не спал всю ночь. Сидел рядом, смотрел на тебя. Я приносила ему кофе, он не пил. Я говорила, что ты очнёшься, он не слушал. Утром его вызвали по делам. Он не хотел уходить, но я сказала, что присмотрю за тобой.
Аврора смотрела в чашку, не поднимая глаз.
— Простите, — сказала она. — Я не хотела...
— Не извиняйся, — перебила Валентина. — Ты ни в чём не виновата. Это наш мир. Мои сыновья живут в нём. И те, кого они любят, тоже живут в нём. — Она помолчала. — Сальваторе сказал, что ты спасла ему жизнь. Что зашила рану, когда он истекал кровью. Что ты не испугалась, когда на тебя наставили пистолет. Что ты не взяла денег, которые он прислал, а отдала на больницу.
Аврора подняла глаза. Валентина смотрела на неё, и в её взгляде было что-то, что она не могла прочитать. Не благодарность. Не любопытство. Что-то другое. Оценка.
— Ты любишь моего сына? — спросила Валентина.
Вопрос был прямым, без обиняков. Аврора не отвела взгляд.
— Да, — сказала она. — Люблю.
Валентина смотрела на неё несколько секунд. Потом улыбнулась — той улыбкой, которую Аврора уже видела. На лице Сальваторе, когда он смотрел на неё.
— Тогда ты моя дочь, — сказала Валентина. — А дочерей я кормлю завтраком.
Она встала, снова подошла к плите. Аврора сидела, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Не от боли, не от страха. От чего-то другого. От тепла, которого у неё не было столько лет.
— Синьора Валентина, — сказала она.
— Валентина, — поправила та, не оборачиваясь.
— Валентина, — повторила Аврора. — Сальваторе... он... он в порядке?
— Он жив, — сказала Валентина, ставя перед ней тарелку с фриттатой и тостами. — И он будет в порядке, когда вернётся и увидит, что ты проснулась. А теперь ешь. Ты ничего не ела со вчерашнего дня.
Аврора посмотрела на еду. Желудок скрутило — от голода или от волнения, она не поняла.
— Я не уверена, что смогу, — сказала она.
— Сможешь, — сказала Валентина, садясь напротив. — Маленькими кусочками. И расскажи мне, какой чай ты любишь. Сальваторе сказал, что с бергамотом. Но это утром. А вечером? Ты пьёшь ромашку? Мяту? Или что-то ещё?
Аврора смотрела на неё, и в груди было тесно. Её мать умерла, когда она была слишком молодой, чтобы спрашивать, какой чай она любит. И теперь этот вопрос, заданный женщиной, которая могла бы быть её свекровью, звучал как самый важный в мире.
— Ромашку, — сказала она. — С мёдом.
— Хорошо, — кивнула Валентина. — Я запомню.
Она отрезала маленький кусочек фриттаты, положила на тарелку Авроры, и смотрела, как та ест. Аврора поднесла вилку ко рту, почувствовала вкус яиц, сыра, зелени — простой, домашний, такой, какой не бывает в ресторанах.
— Вкусно, — сказала она.
— Конечно, вкусно, — ответила Валентина. — Я готовлю сорок лет. Если бы было невкусно, мои мужчины давно бы меня бросили.
Аврора усмехнулась, и усмешка вышла кривой, потому что губа всё ещё болела.
— Ваш сын говорит, что умеет готовить только яичницу, — сказала она.
— Это потому, что я не научила его большему. — Валентина налила себе чай, откинулась на спинку стула. — Думала, что жена научит. А он всё не женился. Доминик тоже. Я уже думала, что умру без внуков.
Аврора покраснела.
— Мы не... я не...
— Я знаю, — сказала Валентина, и в её глазах появились чёртики — те самые, которые Аврора видела у Доминика. — Но у меня есть надежда.
Она смотрела на Аврору, и Аврора чувствовала, как под этим взглядом тает последний лёд, который она держала внутри.
— Я боялась, — сказала Аврора. — Вчера. Я думала, что умру. И я злилась на себя, что поссорилась с ним. Что не сказала, как сильно его люблю.
— А сейчас? — спросила Валентина.
— Сейчас я просто хочу, чтобы он вернулся. — Аврора посмотрела на женщину напротив. — И чтобы я могла сказать ему это сама. Не под дулом пистолета.
Валентина кивнула, встала, подошла к ней, обняла. В её объятиях пахло выпечкой, ромашкой и чем-то ещё — тем самым, чем пахнет дом, когда ты в нём в безопасности.
— Он вернётся, — сказала она. — Он всегда возвращается. Особенно теперь, когда у него есть ради кого.
Аврора закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Валентина гладила её по голове, и её руки были тёплыми, мягкими, материнскими.
— Всё будет хорошо, — сказала Валентина. — Ты сильная. Я вижу. А сильные женщины нужны сильным мужчинам. Иначе они становятся просто жестокими.
Она отпустила Аврору, вытерла ей слёзы большим пальцем.
— А теперь доедай завтрак. И если хочешь, можешь принять душ. Я приготовила тебе одежду — моя, но мы одного размера. Или почти одного. У тебя талия тоньше.
Аврора смотрела на неё, и внутри было странное, незнакомое чувство. Будто она нашла что-то, что потеряла много лет назад. И не знала, как это называется. Дом. Семья. Место, где тебя ждут.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам.
— Не за что, — ответила Валентина, садясь обратно. — Ты спасла моего сына. Я никогда не смогу отблагодарить тебя за это. Но я могу накормить тебя завтраком. Или ужином. Или обедом. Сколько захочешь.
Она улыбнулась, и Аврора улыбнулась в ответ. И в этой улыбке, в этом утреннем солнце, в запахе кофе и выпечки было что-то такое, что делало вчерашний кошмар далёким, почти нереальным.
Она взяла вилку, отрезала ещё кусочек фриттаты. И подумала о том, что когда Сальваторе вернётся, она скажет ему всё, что не сказала. И что, возможно, этот дом станет её домом. И что это не страшно.
Это правильно.