33
Склад, Палермо, 20:15
Темнота давила на глаза. Аврора сидела на стуле, привязанная к спинке, и чувствовала, как холодный металл наручников врезается в запястья, как деревянные ножки впиваются в бёдра, как время тянется, липкое, бесконечное. Она не знала, сколько прошло. Может, час. Может, вечность.
Слёзы текли сами собой. Она не плакала — они просто текли, оставляя мокрые дорожки на щеках, капали на пальто, на колени. Волосы растрепались, выбились из пучка, липли к лицу. Она не могла их убрать — руки были прикованы.
В голове крутились обрывки мыслей, ни одна не дотягивалась до конца. Вчерашний клуб. Его улыбка той девушке. Лоренцо, который танцевал с ней. Пощёчина. Сообщение, которое она не ответила. А теперь — темнота, холод, страх.
«Если ты решишь уйти — я пойму».
— Дура, — прошептала она. — Ты дура, Аврора.
Она не ответила. Не сказала, что любит. Не сказала, что прощает. Не сказала, что боится не за себя, а за него. А теперь уже, наверное, поздно.
Дверь со скрипом открылась. Свет ударил в глаза, и она зажмурилась, отвернулась. Шаги — несколько пар, тяжёлые, уверенные. Эдоардо Ринальди вошёл первым, за ним двое — те, которые схватили её на улице.
— Развяжите её, — сказал Ринальди.
Один из мужчин подошёл, наклонился. Аврора дёрнулась, когда его пальцы коснулись её запястья.
— Не трогайте меня! — крикнула она, и голос сорвался.
— Не сопротивляйся, — сказал Ринальди спокойно. — Это не больно.
Она не слушала. Извивалась, пыталась оттолкнуть мужчину ногами, хотя знала, что это бесполезно. Он схватил её за плечо, прижал к стулу, и она почувствовала, как наручники щёлкнули, отпуская руки. Резко дёрнулась, попыталась встать, но её тут же схватили за волосы, дёрнули назад.
— Я сказал — не сопротивляйся, — повторил Ринальди, и в голосе его появилось раздражение.
Она не слышала. Она вцепилась в руку, которая держала её, пыталась вырваться, и в этот момент удар пришёлся в лицо.
Сильный, открытой ладонью, но с размаху. Голова мотнулась в сторону, в глазах заискрилось, и она почувствовала, как что-то горячее разливается по губам, по подбородку. Тонкая струйка потекла вниз, капнула на светлое пальто, оставляя тёмное пятно.
Она пискнула — не закричала, не заплакала, только короткий, сдавленный звук вырвался из горла. Во рту был вкус крови — металлический, противный, тошнотворный.
— Теперь будешь слушаться? — спросил Ринальди.
Аврора молчала. Видела его лицо, спокойное, почти скучающее. Видела его людей, которые стояли рядом, ожидая команд. Видела дверь, за которой была темнота, и неизвестность, и смерть, которая, возможно, ждала её там.
Она кивнула. Потому что поняла: сопротивляться бесполезно. Потому что нужно было выиграть время. Потому что где-то там, в городе, может быть, он уже знал. Может быть, уже ехал.
— Выводите, — сказал Ринальди.
Её схватили за плечи, подняли со стула. Ноги не слушались — затекли, онемели, и она споткнулась, повисла на руках, которые держали её. Кто-то выругался, подхватил под локоть, поволок к выходу.
Воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий морем и ржавчиной. Она подняла голову, пытаясь понять, где они. Пустырь, старые контейнеры, редкие фонари, которые вырывали из темноты лишь маленькие островки света. И впереди — фигуры. Много фигур. И машины. И свет фар, который бил прямо в глаза.
Её поставили на колени. Гравий впился в кожу через тонкие колготки, и она вздрогнула. Руки завели за спину. А потом она почувствовала холод металла у виска.
Пистолет. Кто-то приставил пистолет к её голове.
Сердце остановилось. На секунду, на две, на целую вечность. А потом забилось снова — быстро, панически, так, что она чувствовала его в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые онемели и не слушались.
— Смотри, — сказал Ринальди, стоя рядом. — Смотри, как он придёт за тобой.
Аврора смотрела. В темноту, в свет фар, в фигуры, которые ждали. И думала о том, что она натворила. О том, как глупо, как бессмысленно она потратила последние дни. О том, что не сказала ему главного. О том, что поссорилась из-за какой-то девушки, которая оказалась просто контрактом. О том, что ударила его. О том, что не ответила на сообщение. О том, что он, наверное, думает, что она его бросила.
— Прости, — прошептала она. — Прости меня.
Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, капали на пальто, на колени, на гравий. Она не вытирала их — нечем было.
И вдруг в темноте показались фары. Одна машина. Потом вторая. Потом третья. Они выезжали из-за контейнеров, из-за зданий, отовсюду, и их свет заливал пустырь, превращая ночь в день.
Аврора зажмурилась. Когда открыла глаза, увидела, как из первой машины вышел Сальваторе.
Он был один. Без охраны, без брата, без пистолета в руках. Только тёмная куртка, белая рубашка, которая светилась в свете фар, и лицо — спокойное, непроницаемое, как маска. Он шёл медленно, не спеша, как человек, который идёт на прогулку, а не на верную смерть.
— Стой! — крикнул кто-то из людей Ринальди.
Сальваторе остановился. Встал в круге света, поднял руки, показывая, что безоружен. Аврора видела его лицо — холодное, пустое, без единой эмоции. Глаза смотрели на Ринальди, на его людей, на пистолет, приставленный к её голове. Ничего. Ни страха, ни злости, ни отчаяния.
Но она заметила. На долю секунды, когда их взгляды встретились, в его глазах мелькнуло что-то. Страх. Чистый, животный, неконтролируемый. И сразу исчез, спрятанный за маской, которую он носил годами.
Она стояла на коленях, растрёпанная, заплаканная, с разбитой губой, и смотрела на него. И хотела крикнуть: «Уходи! Это ловушка! Не надо!». Но слова застряли в горле, потому что она знала: он не уйдёт. Он никогда не уйдёт.
— Сальваторе Моретти, — сказал Ринальди, и в голосе его была усмешка. — Я знал, что ты приедешь.
— Я здесь, — сказал Сальваторе. Голос его был спокойным, ровным, как будто он пришёл на деловую встречу. — Отпусти её.
— Ты думаешь, я просто так её отпущу? — Ринальди сделал шаг вперёд, и пистолет у виска Авроры дрогнул. — Ты убил моего сына.
— Он стрелял в меня.
— Он защищал честь семьи. Честь, о которой вы, Моретти, понятия не имеете.
— Я не убивал твоего сына. — Сальваторе стоял неподвижно, руки всё ещё подняты. — Его убили мои люди. Но приказ отдал не я.
— Ты лжёшь.
— Я не лгу. Я пришёл сюда без оружия, без охраны, один. Зачем мне врать?
Ринальди смотрел на него. В его глазах была ненависть, такая старая, такая глубокая, что она, казалось, светилась в темноте.
— Ты пришел за ней, — сказал он, кивая на Аврору. — Значит, она тебе дорога.
— Да.
— Тогда ты знаешь, что я могу сделать.
— Знаю. — Сальваторе опустил руки, сделал шаг вперёд. — Ты хочешь крови. Возьми мою. Но отпусти её. Она не имеет отношения к тому, что случилось с твоим сыном.
— Она спасла тебе жизнь! — закричал Ринальди, и в голосе его впервые появилась ярость. — Если бы не она, ты бы умер! И мой сын был бы жив!
— Я не просил её спасать меня, — сказал Сальваторе. — Она сделала это, потому что она врач. Потому что она не умеет иначе. Ты хочешь убить её за то, что она сделала то, чему её учили?
— Я хочу, чтобы ты страдал, — сказал Ринальди, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Я хочу, чтобы ты чувствовал ту же боль, что и я. Чтобы ты смотрел, как умирает тот, кого ты любишь.
Он повернулся к Авроре, и она увидела его глаза — чёрные, пустые, безжалостные. Пистолет у её виска надавил сильнее.
— Нет, — сказал Сальваторе, и в его голосе впервые появилась эмоция. — Не надо. Я прошу тебя. Я сделаю всё, что ты захочешь. Но не трогай её.
— Всё? — Ринальди усмехнулся. — Ты отдашь свою жизнь за неё?
— Да.
— Тогда встань на колени.
Аврора закричала. Слов не было, только звук — глухой, сдавленный, вырвавшийся из самого нутра. Она дёрнулась, пытаясь встать, но руки, которые держали её, прижали обратно.
— Не надо, — прохрипела она. — Сальваторе, не надо, пожалуйста, не...
Он смотрел на неё. И в его глазах, наконец, не было маски. Только любовь. Чистая, отчаянная, беззащитная.
— Всё будет хорошо, — сказал он. — Не бойся.
Он опустился на колени. Медленно, как в замедленной съёмке, как человек, который делает последний шаг в своей жизни. Гравий захрустел под его коленями, и Аврора слышала этот звук, и он разрывал ей сердце на куски.
Ринальди достал пистолет. Направил на Сальваторе.
— За моего сына, — сказал он.
Раздался выстрел.
Но пуля не попала в Сальваторе.
Ринальди стоял, пошатываясь, с открытым ртом и глазами, в которых было удивление. Из его плеча торчала пуля, и кровь тёмным пятном расплывалась на светлой рубашке. Пистолет выпал из руки, стукнулся о землю.
Из темноты вышли люди. Много людей. Доминик — с пистолетом, который ещё дымился. Кай — с автоматом, направленным на людей Ринальди. И другие, которых Аврора не знала, но которые были на их стороне.
— Всем стоять! — крикнул Доминик. — Оружие на землю!
Аврора чувствовала, как пистолет у её виска исчез, как руки, которые держали её, разжались. Она упала вперёд, на гравий, больно ударилась коленями, но не почувствовала. Она смотрела на Сальваторе, который уже вставал, который уже шёл к ней.
Он подхватил её, прижал к себе, и она чувствовала его руки — сильные, тёплые, живые. Его сердце, которое колотилось где-то у её уха. Его дыхание, которое сбивалось, когда он говорил её имя.
— Аврора, — сказал он. — Аврора, смотри на меня. Всё хорошо.
Она вцепилась в него, пальцы впились в ткань его рубашки, и она чувствовала, как дрожит — мелко, противно, неконтролируемо. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, и она не могла их остановить.
— Сальваторе, — прошептала она. — Прости меня. Прости, что не ответила. Прости, что ударила. Прости, что...
— Тише, — сказал он, гладя её по волосам. — Всё уже.
— Я люблю тебя, — сказала она, и голос её сорвался. — Я люблю тебя, дурак. Я так испугалась. Я думала, что не успею сказать. Я думала, что ты умрёшь. Я думала, что...
— Я здесь. — Он взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Я здесь, Аврора. Я живой. Всё хорошо.
— Прости меня, — повторила она. — Пожалуйста, прости меня.
— Не за что прощать. — Он вытер большим пальцем кровь с её разбитой губы. — Ты ничего плохого не сделала.
— Я ударила тебя. Я флиртовала с другим. Я...
— Забудь, — сказал он. — Я уже забыл.
Она смотрела на него, и в его глазах не было злости, не было упрёка. Только усталость и облегчение.
— Я люблю тебя, — сказала она в третий раз, и слова эти выходили из неё, как воздух из проколотого шара — с шумом, с болью, с облегчением.
— Я знаю, — сказал он. — Я тоже люблю тебя. Очень сильно. Так сильно, что...
Она не услышала, что он сказал дальше.
Сначала мир стал расплывчатым, как акварель, которую размыло дождём. Его лицо — красивое, усталое, родное — поплыло, раздвоилось, потеряло фокус. Голос стал далёким, глухим, как будто он говорил из-под воды. Она попыталась сжать его руку, чтобы он понял, чтобы не испугался, но пальцы не слушались. Тяжесть навалилась на плечи, на грудь, на веки, и она почувствовала, как тело становится чужим, тяжёлым, невесомым одновременно.
— Аврора? — голос Сальваторе был встревоженным. — Аврора, смотри на меня.
Она хотела ответить, хотела сказать, что всё в порядке, что просто устала, что просто хочет спать. Но губы не слушались. Только прошептали одни последние слова, которые она успела выдавить из себя:
— Все... норма...
И темнота накрыла её. Мягко, безболезненно, как одеяло, которое кто-то накинул на уставшего ребёнка. Она провалилась в неё, чувствуя, как его руки держат её, как он что-то говорит, но слова уже не имели значения. Только тепло его рук, только его запах, только то, что он жив.
---
Сальваторе почувствовал, как её тело обмякло в его руках. Голова запрокинулась, веки закрылись, и она повисла на нём, как тряпичная кукла. Сердце на секунду пропустило удар, но он взял себя в руки. Он видел такое. Она просто потеряла сознание. От стресса, от боли, от всего, что с ней случилось.
— Аврора, — сказал он, чуть встряхивая её. — Аврора, очнись.
Она не реагировала. Он прижал пальцы к её шее — пульс был, частый, слабый, но был. Дыхание ровное. Жива.
— Сальво? — Доминик подошёл сзади. — Что с ней?
— Потеряла сознание. — Он подхватил её под колени, поднял на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, и это почему-то злило его. — Всё в порядке. Она просто...
— Я вызову врача, — сказал Доминик.
— Не нужно. — Сальваторе уже шёл к машине. — Я сам с ней справлюсь.
Он открыл дверь, аккуратно положил её на заднее сиденье. Голова мотнулась, и он подхватил, подложил свою куртку, чтобы было мягче. Залез сам, посадил её голову себе на колени, придерживая, чтобы не моталась.
— Кай, — сказал он, не повышая голоса. — Домой. Быстро.
Машина тронулась. Сальваторе сидел, смотрел на её лицо — бледное, с разбитой губой, с синяком, который уже начинал расплываться под глазом. Слёзы высохли, оставив мокрые дорожки. Волосы растрепались, и он убрал их с лица, заправил за ухо.
— Ну уж нет, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты не уйдёшь. Ты только что сказала, что любишь меня. Я не позволю тебе уйти.
Он говорил это больше для себя, чем для неё. Чтобы слышать свой голос. Чтобы не думать о том, что могло случиться. Чтобы не представлять, как пуля входит в её тело вместо его.
— Слышишь? — Он провёл пальцами по её щеке. — Ты меня слышишь, Аврора? Я не простил тебя. Не за то, что ты ударила. За то, что напугала. За то, что не сказала сразу. Ты будешь просить прощения, когда очнёшься. Много раз. Я буду слушать. Я буду серьёзным. А потом мы всё забудем. Договорились?
Она не отвечала. Только дышала — ровно, спокойно, как спящий ребёнок. Он наклонился, поцеловал её в лоб, в щёку, в уголок губ, осторожно, чтобы не задеть разбитое место.
— Я тоже люблю тебя, — сказал он. — Очень сильно. И если ты ещё раз попадёшь в такую историю, я запру тебя дома. И ключ выброшу. Ты поняла?
Машина въехала в ворота виллы. Сальваторе не стал ждать, пока откроют дверь — вылез сам, вытащил её на руки, понёс в дом.
В прихожей зажёгся свет. Мать вышла из гостиной, открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал.
— Потом, мама. Всё хорошо. Она просто устала.
Валентина посмотрела на девушку в его руках — бледную, с разбитым лицом, в пальто, которое было в крови, — и не сказала ни слова. Только кивнула и ушла на кухню, и уже через минуту оттуда запахло ромашкой и мёдом.
Сальваторе поднялся наверх, в свою спальню. Положил Аврору на кровать, снял с неё пальто, стянул туфли. На колготках были дыры, на коленях — ссадины, и он выругался сквозь зубы, когда увидел, как въелся гравий в кожу. Принёс аптечку, обработал раны, перевязал. Потом накрыл её одеялом, сел рядом на край кровати, взял её руку в свои.
— Ну, — сказал он. — Просыпайся. Ты не можешь спать вечно. У тебя работа. Пациенты. И я. Я тоже есть. И я не буду ждать вечно. Пять минут даю. Потом начну будить по-своему.
Она не шевелилась. Только дышала. Он сидел, смотрел на неё, и в его груди было тихо. Не пусто — тихо. Как после бури, когда всё стихло, и только ветер доносит запах озона, и ты знаешь, что всё кончено, что ты жив, что она жива, и что больше ничего не нужно.
— Сальво, — Доминик заглянул в комнату, понизив голос. — Как она?
— Спит.
— Врача вызвать?
— Не надо. Она очнётся.
— Уверен?
— Уверен. — Он не обернулся. — Она сильная. Сильнее, чем я думал.
Доминик постоял, посмотрел на брата, на Аврору, которая лежала на его кровати, бледная, но живая. Потом кивнул, закрыл дверь.
Сальваторе остался один. Он не выпускал её руки, смотрел на её лицо, на то, как медленно поднимается и опускается её грудь. И ждал.
Она очнётся. Она должна очнуться. Потому что он не сказал ей главного. Не так, как она сказала. Не на коленях, под дулом пистолета. Он скажет ей это потом, когда она откроет глаза, когда сможет слушать. Когда всё будет нормально.
— Я люблю тебя, — сказал он, глядя на её закрытые глаза. — И я больше никогда никому не позволю причинить тебе боль. Даже себе.
Она не слышала. Но это было не важно. Главное, что она была здесь. Живая. Его.