28
Клиника «Санта-Лючия», 16:30
Аврора заполняла карты в ординаторской, когда телефон завибрировал. Сообщение от Сальваторе.
«Как прошёл приём?»
Она усмехнулась. Он спрашивал это каждый день, как будто она работала в офисе и её главная проблема — это отчётность.
«Два гриппа, один перелом, одна истерика. Стандартный набор».
«Кто истерил?»
«Пациентка. У неё болел зуб, а она думала, что инфаркт».
«А зуб?»
«Вырвали. Теперь всё хорошо».
«Ты вырываешь зубы?»
«Нет. Я терапевт. Зубы вырывает стоматолог».
«А что делаешь ты?»
«Слушаю жалобы, назначаю лечение, успокаиваю пациентов, пью кофе».
«Много кофе?»
«Слишком много».
«Ты говорила, что не пьёшь кофе после шести».
«Я вру».
Ответ пришёл через минуту:
«Я знаю. Ты пьёшь эспрессо в семь вечера, а потом не спишь до двух».
Она замерла. Посмотрела на экран.
«Откуда ты знаешь?»
«Я за тобой слежу».
«Это шутка?»
«Нет. У меня есть человек, который докладывает, когда ты заказываешь кофе в кафе напротив клиники. Это входит в контракт с охраной».
Аврора уставилась в телефон. Потом набрала:
«Ты серьёзно?»
«Абсолютно».
«Это ненормально».
«Это безопасность».
«Это паранойя».
«Это любовь. В моём понимании».
Она смотрела на экран, и внутри у неё всё смешалось — злость, смех, какое-то тёплое, щемящее чувство, которое она не могла назвать.
«Ты ненормальный», — написала она.
«Но ты всё равно меня любишь».
«Это спорный вопрос».
«Спорить будем вечером. Я приеду в семь. Надень что-нибудь красивое».
«Куда мы идём?»
«Сюрприз».
«Я не люблю сюрпризы».
«А я не люблю, когда ты пьёшь эспрессо после шести. Мы оба будем страдать».
Она усмехнулась, убрала телефон. Летиция заглянула в ординаторскую.
— Ты улыбаешься, — сказала она.
— Нет.
— Улыбаешься. Как дура.
— Спасибо, Летиция.
— Не за что. Это твой тот? Который цветы присылает?
— Какой «тот»?
— Который отбил тебя у архитектора.
— Я не была с архитектором.
— Была. Три недели. Я видела. — Летиция села на стул, сложила руки на груди. — Так что? Тот самый?
Аврора вздохнула.
— Тот самый.
— Богатый?
— Достаточно.
— Красивый?
— Да.
— Опасный?
Аврора посмотрела на медсестру. Та смотрела на неё с выражением, которое трудно было прочитать — любопытство, беспокойство, материнская забота.
— Да, — сказала Аврора. — Опасный.
Летиция кивнула, будто ожидала этого ответа.
— Тогда будь осторожна, — сказала она. — С такими не шутят.
— Я знаю.
— И смотри, чтобы он тебя не обидел.
— Не обидит.
— Откуда ты знаешь?
— Он боится меня больше, чем я его.
Летиция усмехнулась, покачала головой.
— Врачи — самые страшные люди, — сказала она, вставая. — Мы даже мафиози не боимся.
— Мы умеем делать больно, — сказала Аврора. — Это наша работа.
Летиция вышла, а Аврора осталась сидеть, глядя на телефон, на сообщения, которые он писал ей между встречами, между переговорами, между тем, что она не хотела знать. И думала о том, что нормальные отношения — это когда он спрашивает, как прошёл день, а она врёт, что не пьёт кофе после шести. И когда он следит за ней через охрану, а она злится, но внутри тает. И когда она говорит «я люблю тебя», а он отвечает «я знаю».
Это не было нормально. Но это было их.
---
Палермо, набережная, 19:45
Он приехал за ней в семь, как обещал. Она надела платье — не то, в котором была в клубе, а новое, которое купила на прошлой неделе, долго выбирала, крутилась перед зеркалом, снимала, надевала снова. В итоге остановилась на тёмно-зелёном, с открытыми плечами и длинной юбкой, которая струилась при ходьбе.
Сальваторе посмотрел на неё, когда она вышла из подъезда, и не сказал ни слова. Просто открыл дверь машины и ждал, пока она сядет.
— Ты не говоришь, — сказала она, пристёгивая ремень.
— Не могу.
— Почему?
— Слова не подходят.
Она повернулась к нему. Он сидел за рулём, смотрел на неё, и в его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.
— Ты красивая, — сказал он. — Это не то слово. Но другого я не знаю.
— Достаточно и этого, — сказала она.
Он повёл её в ресторан на набережной — не тот, дорогой, с белыми скатертями и сомелье, а маленький, семейный, где за стойкой стоял его старый знакомый, а на столиках — клетчатые скатерти и свечи в бутылках из-под вина.
— Это не «Ла Пергола», — сказала Аврора, когда они сели.
— Это лучше, — ответил Сальваторе. — Здесь не смотрят на нас, как на экспонаты.
Он был прав. В ресторане было шумно, пахло чесноком и морепродуктами, за соседним столиком громко спорили о футболе, и никто не обращал на них внимания.
— Ты часто сюда приходишь? — спросила она.
— Раньше часто. С Домиником. Потом перестал.
— Почему?
— Не с кем было.
Она смотрела на него, на его лицо в свете свечи, на его руки, которые лежали на столе, и думала о том, что этот человек — глава мафии, убийца, который отдаёт приказы, от которых люди умирают. И что он же — тот, кто привёз её в этот маленький ресторан, потому что «не с кем было». Тот, кто помнит, что она не пьёт кофе после шести. Тот, кто смотрит на неё так, будто она — единственное, что имеет значение.
— Сальваторе, — сказала она.
Он поднял на нее вопросительный взгляд.
— Ты счастлив?
Он удивился вопросу. Помолчал.
— Не знаю, — сказал он. — Я не думал об этом.
— А сейчас?
Он посмотрел на неё. Потом взял её руку, переплёл пальцы.
— Сейчас — да.
Она сжала его пальцы.
— Тогда всё хорошо, — сказала она.
— Да, — ответил он. — Всё хорошо.
Они заказали пасту с морепродуктами — потому что она любила, а ему было всё равно, — и бутылку белого вина, которое оказалось слишком кислым, но они пили его и смеялись, потому что это было их вино, их ресторан, их вечер.
Когда они вышли, было уже темно. Набережная светилась огнями, и море было чёрным, маслянистым, с редкими огоньками кораблей на горизонте.
— Я не хочу домой, — сказала она.
— А куда ты хочешь?
— Не знаю. Просто... не домой.
Он повёл её на пляж. Не тот, где толпы туристов и лежаки, а маленький, дикий, куда они спустились по старой лестнице, вырубленной в скале. Песок был холодным, но идти босиком было приятно — мелкие камешки щекотали ступни, волны лизали край берега, и ветер дул с моря, солёный, свежий.
— Раздевайся, — сказал он.
— Что?
— Раздевайся. Я хочу искупаться.
— Сальваторе, сейчас ноябрь!
— И что?
— Вода холодная!
— Я знаю. — Он снял пиджак, бросил на песок, стянул рубашку. — Иди со мной.
— Ты сумасшедший.
— Я знаю.
Он снял брюки, остался в одних боксерах, и она смотрела на него, на его тело в лунном свете — широкие плечи, узкие бёдра, шрам на боку, который она зашивала. Он пошёл к воде, и когда волна накрыла его ноги, он вздрогнул, но не остановился.
— Сальваторе, ты замёрзнешь!
— Иди ко мне.
— Нет!
— Трусиха.
— Я не трусиха. Я умная.
Он зашёл по пояс, повернулся к ней. Вода была тёмной, и он казался частью этой темноты — высокий, сильный, опасный.
— Аврора, — сказал он. — Иди сюда.
Она вздохнула, сняла платье, оставшись в белье, и пошла к воде. Первая волна ударила по ногам, и она взвизгнула — вода была ледяной.
— Ты псих! — закричала она. — Ты ненормальный псих!
— Я знаю! — крикнул он в ответ. — Иди!
Она пошла. Медленно, сжимая зубы, чувствуя, как холод поднимается выше, к коленям, к бёдрам, к талии. Он ждал, стоя по грудь в воде, и протянул к ней руки. Она шагнула, и он поймал её, прижал к себе, и её тело обожгло холодом, а потом — его теплом, потому что он был горячим, даже в этой ледяной воде.
— Ты сумасшедший, — сказала она, стуча зубами.
— Я знаю.
— Мы умрём от переохлаждения.
— Не умрём.
— Откуда ты знаешь?
— Я закалённый.
Она рассмеялась, прижалась к нему, чувствуя, как его руки гладят её спину, как его дыхание согревает её шею.
— Зачем мы это делаем? — спросила она.
— Чтобы помнить, — сказал он.
— Что помнить?
— Что мы живы.
Она подняла голову, посмотрела на него. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, но она знала, какого они цвета на самом деле.
— Я и так помню, — сказала она.
— Тогда чтобы ты не забыла, что ради тебя я готов на любую глупость.
Она поцеловала его. Холодными губами, дрожащими руками, всем телом, которое прижималось к нему, ища тепло. Он целовал её в ответ, и вода вокруг них плескалась, и волны бились о берег, и где-то далеко светил маяк, и мир был большим, страшным, непонятным, но здесь, в этой воде, в его руках, он был только их.