27
Квартира Авроры, суббота, 9:15
Аврора проснулась от того, что кто-то настойчиво терся носом о её шею. Сначала она подумала, что это кот соседки снова забрался в окно, но потом вспомнила, что у соседки нет кота. И что окно закрыто. И что этот «кто-то» весит под сто килограммов и пахнет мужским гелем для душа и утренним кофе.
— Ты чего? — прохрипела она, не открывая глаз.
— Смотрю на тебя, — ответил Сальваторе, и его голос был низким, сонным, с хрипотцой.
— Жутко.
— Спасибо.
Она открыла глаза. Он лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на неё с выражением, которое она уже научилась распознавать. Это была не та холодная, оценивающая маска, которую он носил на людях. Это было что-то другое. Мягкое. Почти детское.
— Ты когда проснулся? — спросила она.
— Час назад.
— И всё это время смотрел?
— Нет. Кофе пил. Потом смотрел.
— Ненормальный.
— Твоя вина. — Он провёл пальцем по её скуле, по губам, по подбородку. — Я не могу спать, когда ты рядом. Слишком хочется смотреть.
— Это называется бессонница. У тебя стресс.
— Это называется ты красивая. У тебя проблемы с восприятием.
Она усмехнулась, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после долгого сна.
— Который час?
— Половина десятого.
— У меня смена в одиннадцать.
— Успеешь.
Он наклонился, поцеловал её в шею, в ключицу, в плечо. Она выгнулась, чувствуя, как его губы спускаются ниже, как его руки скользят по её телу, как он прижимается к ней всем телом, тяжёлый, горячий.
— Сальваторе, — сказала она.
— Что?
— Мне нужно в душ.
— Я с тобой.
— У нас разное представление о душе.
— У нас одинаковое представление о том, что нужно делать в душе.
Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понёс в ванную. Она вскрикнула, обхватила его за шею, смеясь.
— Ты меня уронишь!
— Не уроню.
— Ты говорил, что умеешь делать только яичницу и кофе. Про душ ты не говорил.
— Душ — это базовая опция.
Он занёс её в душевую кабину, включил воду, и она зашипела от неожиданности — вода была холодной.
— Сальваторе!
— Терпи, — сказал он, прижимая её к себе, и она засмеялась, потому что это слово — её слово — он теперь использовал всегда, когда она жаловалась на неудобства.
— Я тебя ненавижу, — сказала она, когда вода стала тёплой.
— Нет, не ненавидишь.
— Ненавижу.
— Тогда зачем ты меня трогаешь? — спросил он, когда её руки скользнули по его груди.
— Чтобы сделать больно.
— Больно делают по-другому.
— Покажи.
Он прижал её к кафельной стене, и она охнула — плитка была холодной, а он горячим, и этот контраст ударил по коже, заставил её вцепиться в его плечи.
— Холодно, — прошептала она.
— Сейчас согрею.
Его рот накрыл её губы — жёстко, требовательно, без той осторожности, которая была в первые разы. Теперь он знал её. Знал, как она дышит, когда хочет большего, как её пальцы впиваются в спину, когда он делает всё правильно, как она стонет, когда он касается языка её языком, втягивает его, дразнит, отступает, заставляет тянуться за ним.
Она запустила руки в его мокрые волосы, притянула ближе, вжимаясь в него всем телом. Вода стекала по их спинам, собиралась в лужицы на кафельном полу, и пар поднимался к потолку, запотевал зеркала, делал мир маленьким, тёплым, их.
Он оторвался от её губ, спустился к шее, покусывая, втягивая кожу, оставляя следы, которые потом будет прятать под воротником халата. Она откинула голову, подставляясь, чувствуя, как его язык скользит по яремной ямке, спускается к груди, обводит сосок, сжимает губами, втягивает.
— Ох, — выдохнула она, вцепившись в его плечи.
Он работал ртом, переходя с одной груди на другую, а его рука скользнула ниже, между её бёдер, раздвигая, находя то место, которое уже было мокрым не от воды. Провёл пальцами по складкам, нашёл клитор, надавил, и она выгнулась дугой, застонав.
— Сальваторе...
— Что? — Он поднял голову, и в глазах его горело что-то дикое, голодное.
— Не дразни.
— А если я хочу?
— Тогда я сделаю тебе больно.
Она толкнула его в грудь, разворачивая, прижимая спиной к стене. Вода хлестала ему в лицо, он зажмурился, усмехнулся, но не сопротивлялся, когда она опустилась на колени.
— Аврора...
— Терпи, — сказала она, повторяя его слова.
Она провела рукой по его животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами, как он задерживает дыхание. Обхватила его член — твёрдый, тяжёлый, пульсирующий, — провела большим пальцем по головке, собирая прозрачную влагу, размазывая, дразня. Он выдохнул сквозь зубы, упёрся ладонями в стену, сжав кулаки.
Она наклонилась, провела языком по нему — снизу вверх, медленно, чувствуя, как он дрожит, как его бёдра напрягаются, как он сдерживается, чтобы не толкнуться навстречу. Обвела головку по кругу, надавила языком на уздечку, и он выругался — глухо, сдавленно.
— Аврора, если ты продолжишь...
Она взяла его в рот. Глубоко, медленно, чувствуя, как он заполняет её, как его пальцы впиваются в её волосы, не направляя — просто держась, как за спасательный круг. Она двигалась вверх-вниз, ритмично, глубоко, и его дыхание сбивалось, становилось прерывистым, и она слышала, как он шепчет её имя, как стонет, когда она сжимает губы на подъёме.
— Остановись, — сказал он хрипло. — Остановись, или я...
Она не остановилась. Ускорилась, работая рукой в такт, чувствуя, как он натягивается, как пульсирует на языке, как его пальцы сжимаются в кулак, а потом разжимаются, потому что он боится сделать ей больно.
Он кончил с рычанием — низким, горловым, прижавшись спиной к стене. Она проглотила, не останавливаясь, пока последняя дрожь не прошла по его телу, и только тогда поднялась.
Он смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше — обожание, смешанное с безумием.
— Ты меня убьёшь, — сказал он.
— Ты говорил, что я тебя лечу.
— Это не лечение.
— Это профилактика.
Он схватил её за талию, развернул, прижал к стене. Его руки легли ей на бёдра, разводя, приподнимая, и она почувствовала его член у входа — снова твёрдый, готовый.
— Сальваторе, у меня смена...
— Успеешь.
Он вошёл резко, одним толчком, и она вскрикнула, вцепившись в кафель. Он замер на секунду, давая привыкнуть, и она чувствовала, как он пульсирует внутри, как растягивает её, как горячо, тесно, правильно.
— Двигайся, — выдохнула она.
Он начал двигаться. Медленно сначала, глубокими толчками, выходя почти до конца и снова погружаясь, и каждый раз она чувствовала, как внутри всё сжимается, как напряжение растёт, как вода стекает по спине, смешиваясь с потом.
— Быстрее, — попросила она.
Он ускорился. Ритм стал жёстче, резче, и каждый толчок отдавался в ней волной, поднимающейся от живота к груди, к горлу. Она слышала влажные звуки их тел, его дыхание у своего уха, свои стоны, которые уже не могла сдерживать.
Он наклонился, прикусил её плечо, и она закричала — от боли, от удовольствия, от того, что всё внутри сжалось в тугой узел, который вот-вот разорвётся.
— Сейчас, — прошептал он. — Сейчас.
Он ускорился ещё, вошёл глубже, и она кончила — с криком, выгнувшись дугой, сжимаясь вокруг него так сильно, что он застонал, кончая следом, толчками, глубоко, тяжело.
Они стояли, прислонившись друг к другу, тяжело дыша, мокрые от воды и пота. Она чувствовала, как его сердце бьётся в такт с её, как он целует её плечо, шею, висок.
— Я опоздаю на работу, — прошептала она.
— Скажешь, что попала в пробку.
— Я всегда прихожу вовремя.
— Тогда сегодня будет первый раз.
Она усмехнулась, повернулась к нему, обхватила его лицо ладонями.
— Ты плохо на меня влияешь.
— Знаю.
Он поцеловал её. Нежно, медленно, так, как целуют, когда никуда не надо спешить.
— Теперь давай мыться. Ты опоздаешь.
Она фыркнула, взяла мочалку, намылила. Он стоял рядом, смотрел на неё, и она чувствовала его взгляд на своей коже.
— Не смотри, — сказала она.
— Не могу.
— Тогда помогай.
Он взял мочалку, провёл по её спине, по плечам, по груди. Медленно, изучая каждую линию, каждую впадинку. Она закрыла глаза, чувствуя, как его руки скользят по её телу, как вода смывает мыльную пену, как он прижимается к ней сзади, обнимает, целует в макушку.
— Я скоро вернусь, — сказал он.
— Знаю.
— Ты будешь скучать?
— Нет, — сказала она. — Вру. Буду.
Он усмехнулся, выключил воду, вышел из душа. Она смотрела, как он вытирается, как надевает боксеры, как смотрит на неё в зеркало, мокрый, красивый, опасный.
— Не смотри, — сказала она.
— Не могу.
— Тогда иди. У тебя дела.
— Дела подождут. — Он подошёл, поцеловал её в лоб. — Ты важнее.
Она вытолкала его из ванной, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, на губах был его вкус, на коже — его руки.
— Идиотка, — сказала она себе. — Ты влюблённая идиотка.
Она улыбнулась, открыла дверь, пошла одеваться. Смена начиналась через сорок минут. Она успеет. Или не успеет. Какая разница, если она счастлива?