24
Палермо, центр, вторник, 13:30
Аврора вышла из клиники, щурясь от яркого солнца. Смена была тяжёлой — два приёма подряд, сложный пациент с подозрением на онкологию, которую нужно было обсуждать с родственниками, и Летиция, которая умудрилась пролить кофе на единственную чистую карту. Она мечтала только об одном: дойти до кафе через дорогу, взять большой капучино и съесть корнетто с кремом, не думая ни о чём.
— Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, — сказал голос сбоку.
Аврора вздрогнула. Доминик Моретти стоял у входа в клинику, прислонившись плечом к стене, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. На нём была светло-серая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки и солнечные очки, которые он сдвинул на лоб, когда она вышла. Улыбался он так, будто знал какой-то секрет, который собирался рассказать в любую секунду.
— Вы меня напугали, — сказала Аврора, положив руку на грудь. — Что вы здесь делаете?
— Жду, — ответил Доминик, делая глоток кофе.
— Кого?
— Тебя.
Аврора посмотрела на него с подозрением.
— Зачем?
— Потому что мой брат — идиот, — сказал Доминик с такой искренностью, что Аврора невольно усмехнулась. — Он должен был встретить меня здесь полчаса назад. Но ему позвонили по делу, и он сказал: «Подожди пять минут». Прошло двадцать. Я скучаю. А тут выходишь ты. Судьба.
— Судьба, — повторила Аврора скептически.
— Абсолютно. — Доминик кивнул в сторону кафе. — Ты идёшь пить кофе?
— Да.
— Тогда идём. Я угощаю.
— Не нужно.
— Я настаиваю. — Он открыл перед ней дверь кафе, пропуская вперёд. — Как будущий родственник, я должен произвести хорошее впечатление.
Аврора замерла на пороге.
— Что?
— Шучу. — Доминик улыбнулся шире. — Или нет? Сальво не говорит, но мать уже планирует свадьбу. Она видела твою фотографию.
— Какую фотографию?
— Ту, которую Кай сделал, когда следил за тобой в первый раз. — Доминик сел за столик у окна, жестом приглашая её сесть напротив. — Не волнуйся, это был чисто профессиональный интерес. Сальво хотел убедиться, что ты не связана с полицией. А мать увидела и сказала: «Эта девушка будет моей невесткой».
Аврора села. Медленно, чувствуя, как щёки заливает краской.
— Вы издеваетесь.
— Я никогда не издеваюсь над матерью. — Доминик подозвал официанта. — Девушке капучино и корнетто с кремом. Мне эспрессо. И ещё одно эспрессо для моего брата, который, видимо, решил, что я могу ждать вечно.
Официант кивнул и ушёл. Доминик откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и смотрел на Аврору с выражением, которое она не могла прочитать.
— Ну, — сказал он. — Как ты?
— Нормально, — ответила Аврора, чувствуя себя неуверенно. — А вы?
— Я тоже нормально. — Он помолчал. — Слушай, давай сразу договоримся. Я не буду делать вид, что я приятный парень, который просто хочет поболтать. Я хочу понять, что ты за человек.
— Понять зачем?
— Затем, что мой брат — упрямый баран. Если он что-то решил, его не переубедить. А он решил, что ты — его. Я хочу убедиться, что ты не сломаешь его.
Аврора смотрела на Доминика, и в его глазах не было враждебности. Только что-то тяжёлое, усталое — то, что бывает у людей, которые слишком долго кого-то защищают.
— Я не собираюсь его ломать, — сказала она.
— Я знаю. — Доминик кивнул. — Если бы ты хотела его сломать, ты бы уже это сделала. Ты единственная, кто послал его подальше и осталась жива. Это дорогого стоит.
— Он сам ушёл, — тихо сказала Аврора.
— Он ушёл, потому что ты попросила. Сальво никого не слушает. Отца — иногда. Меня — редко. Мать — когда ему выгодно. А тебя он послушался, когда ты сказала уйти. Это... — Доминик задумался, подбирая слово, — ...это много значит.
Официант принёс кофе и корнетто. Аврора взяла чашку, сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, успокаивая.
— Ты боишься за него? — спросила она.
— Я всегда за него боюсь, — ответил Доминик, и в его голосе впервые не было шутки. — Он слишком много на себя берёт. Слишком много думает, что всё контролирует. А потом появляется кто-то, кого он не может контролировать, и он теряет почву под ногами.
— Ты говоришь обо мне.
— Я говорю о тебе. — Доминик отставил чашку. — Ты — его слабость. И это опасно. Для тебя. Для него. Для всех, кто рядом.
— Я не просила быть его слабостью.
— А он не просил, чтобы в него стреляли. — Доминик усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Мы не выбираем, что нас сломает. Мы выбираем, как с этим жить.
Аврора молчала. Крутила чашку в руках, смотрела на пенку, которая оседала на стенках.
— Я не хочу его ломать, — повторила она. — Я хочу... я хочу быть рядом. Даже если это страшно.
— Знаю. — Доминик допил свой эспрессо, поставил чашку. — Поэтому я здесь. Чтобы сказать тебе: если ты решишь уйти — уходи сейчас. Пока ещё не поздно. Пока он не успел привязаться так, что без тебя не сможет.
— А если я не уйду?
— Тогда будь готова. К тому, что ты станешь мишенью. К тому, что он будет убивать, чтобы тебя защитить. К тому, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что стала частью того мира, который ненавидишь.
Аврора подняла глаза.
— А ты? Ты стал частью этого мира. Ты его ненавидишь?
Доминик смотрел на неё долго. Потом сказал:
— Иногда. Но это моя семья. Я не могу их оставить. А ты — можешь.
— Я не хочу.
— Тогда не жалуйся потом.
— Я не жалуюсь.
— Пока. — Доминик усмехнулся, и в его глазах снова появились чёртики. — Ладно. Я сказал то, что хотел. Теперь давай о приятном.
— О чём?
— О том, как ты его достала. — Доминик откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Он мне рассказал, что ты сказала про аппендикс без наркоза. Я чуть не умер со смеху.
Аврора почувствовала, как щёки снова заливаются краской.
— Это была шутка.
— Он так не считает. — Доминик наклонился вперёд. — Знаешь, что он сказал после? «Она серьёзная. Я бы не стал проверять».
— Он прав. Я серьёзная.
— Я заметил. — Доминик взял её корнетто, отломил кусочек, отправил в рот. — Ты ему нравишься. Не просто нравишься. Ты ему нужна. Как воздух. И это пугает его больше, чем пуля в боку.
— Он не выглядит напуганным.
— Он не выглядит. — Доминик доел корнетто, вытер руки салфеткой. — Сальво никогда не выглядит так, как чувствует. Это его суперсила. И проклятие.
— А ты выглядишь, — сказала Аврора. — Ты всегда выглядишь так, как чувствуешь.
— Правда? — Доминик улыбнулся. — И как я сейчас выгляжу?
— Как человек, который хочет защитить брата. И который не уверен, что я для этого подхожу.
Доминик посмотрел на неё. В его глазах не было насмешки. Только что-то тёплое, почти нежное.
— Ты подходишь, — сказал он. — Ты единственная, кто подходит. Поэтому я и волнуюсь. Если ты его бросишь, он не выживет. Не потому, что он слабый. А потому, что он слишком долго был один. И теперь, когда нашёл кого-то, потерять — это смерть.
— Я не собираюсь его бросать, — тихо сказала Аврора.
— Я знаю. — Доминик кивнул. — Поэтому я буду твоим лучшим другом. Или самым страшным врагом. В зависимости от того, как пойдут дела.
— Это угроза?
— Это обещание. — Он протянул руку через стол. — Мир?
Аврора посмотрела на его ладонь. Потом пожала.
— Мир.
Дверь кафе открылась, и впустила поток уличного шума. Сальваторе вошёл, и даже в полумраке зала было видно, как он напряжён — плечи расправлены, челюсть сжата, взгляд сканирует помещение в поисках угроз. Увидел их. Остановился.
Доминик поднял руку, помахал.
— Сальво! Мы здесь. Я угостил твою девушку кофе. И съел её корнетто.
Сальваторе подошёл к столику, посмотрел на брата, потом на Аврору.
— Ты съел её корнетто? — спросил он, и в голосе было что-то, от чего Доминик усмехнулся.
— Я голодный. Я ждал тебя полчаса.
— Я сказал пять минут.
— Ты сказал пять минут двадцать минут назад. Это не пять минут. Это математика.
Сальваторе сел на свободный стул, взял свой эспрессо, который уже остыл, сделал глоток, поморщился.
— Ты напугал её? — спросил он у Доминика.
— Я? — Доминик изобразил святое негодование. — Я был сама любезность. Мы говорили о погоде. О политике. О том, как ты влюблён в неё по уши.
— Доминик.
— Шучу. Мы говорили о корнетто. Я съел её корнетто. Она не обиделась. Правда? — он повернулся к Авроре.
— Правда, — сказала Аврора, чувствуя, как у неё дёргаются губы в улыбке. — Мы заключили мир.
— Какой мир? — спросил Сальваторе, переводя взгляд с брата на неё.
— Я сказал, что если она тебя бросит, я её убью, — сказал Доминик. — А она сказала, что не бросит. Так что мир.
Сальваторе посмотрел на брата. В его глазах не было злости. Только усталость и что-то, похожее на благодарность.
— Ты идиот, — сказал он.
— Знаю. — Доминик встал, положил руку на плечо брата. — Но ты меня любишь.
— Не всегда.
— Всегда. — Доминик наклонился к Авроре, сказал тихо, так, чтобы слышала только она: — Если что — звони. Я быстрее, чем скорая.
Он выпрямился, кивнул брату, и вышел из кафе, насвистывая какую-то мелодию.
Сальваторе сидел, смотрел на закрывшуюся дверь. Потом повернулся к Авроре.
— Он тебя напугал?
— Нет, — сказала она. — Он был милым.
— Доминик не бывает милым.
— Для меня был.
Сальваторе посмотрел на неё. В его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Ревность? Беспокойство? Нежность?
— Что он тебе сказал? — спросил он.
— Что ты — упрямый баран. Что мать уже планирует свадьбу. И что если я тебя брошу, он меня убьёт.
— Это похоже на него, — сказал Сальваторе. — Ты не бросишь?
— Я не брошу.
Он взял её руку, переплёл пальцы.
— Тогда всё хорошо.
Она сжала его пальцы в ответ.
— Твой кофе остыл.
— Не важно.
— Ты говорил, что умеешь делать кофе.
— Умею. Но этот уже не спасти.
— Тогда пойдём. Я сделаю тебе кофе дома.
Он посмотрел на неё. Улыбнулся — той улыбкой, которая была только для неё.
— Идём.
Они вышли из кафе, и солнце светило им в спины, и Палермо шумел вокруг своей обычной жизнью — сигналили машины, кто-то ругался на итальянском, пахло кофе и выпечкой из открытых окон. Обычный день.
Но для них он уже не был обычным.