19
Склад, порт Палермо, 20:00
Промышленная зона порта жила своей жизнью — темной, опасной, той, о которой не пишут в газетах. Грузовые контейнеры стояли ровными рядами, как бетонные гробы, и редкие фонари вырывали из темноты только небольшие островки света, оставляя всё остальное вязкому, плотному мраку.
Сальваторе стоял у раскрытого контейнера и смотрел, как его люди работают.
Их было четверо. В резиновых перчатках, в тёмной одежде, без единого лишнего слова. Они убирали «следы» — так это называлось в их кругу. Аврора назвала бы это иначе. Но Авроры здесь не было. И не будет.
Кай стоял в трёх шагах, молчаливый и неподвижный, как статуя. В его руке был пистолет — на всякий случай, хотя здесь, на их территории, вряд ли кто-то рискнул бы сунуться.
Сальваторе закурил. Сигарета была сильной, турецкой, такой, от которой першило в горле. Он не часто курил — только когда нужно было успокоить нервы. Или когда думал.
Он думал о ней.
О том, как она смотрела на него вчера, когда сказала «я не убегаю». О том, как её губы коснулись его щеки — быстро, почти испуганно, и как он чувствовал её дыхание ещё несколько минут после того, как она ушла. О том, как она написала «спокойной ночи», а он не мог уснуть до трёх, перечитывая эти два слова.
— Сальво.
Доминик появился из темноты, как чёрт из табакерки — в свете фонаря его лицо казалось вырезанным из камня, но в глазах уже плясали чёртики.
— Всё готово, — сказал он, кивая в сторону контейнера. — Чисто.
— Хорошо.
— Кай, проверь периметр, — бросил Доминик телохранителю. Тот кивнул и исчез в темноте.
Сальваторе сделал последнюю затяжку, бросил окурок на землю, затушил носком ботинка.
— Не нужен был периметр, — сказал он, поворачиваясь к брату. — Ты просто хотел остаться наедине.
— Догадливый. — Доминик прислонился к контейнеру, сложил руки на груди. — Ну как вчера?
— Что — как?
— Не прикидывайся. Твоя докторша. Ты вчера был у неё на свидании. Я знаю, потому что Кай сказал, что ты отменил встречу с Бьянки. Ты никогда не отменяешь встречи. Значит, случилось что-то важное.
Сальваторе посмотрел на брата. Тот улыбался во весь рот, предвкушая удовольствие от предстоящего разговора.
— Мы пили чай, — сказал Сальваторе.
— Чай? — Доминик выпрямился. — Ты пошёл на свидание с женщиной, за которой охотился месяц, и пил чай?
— Да.
— Сальво. — Доминик подошёл ближе, заглянул ему в лицо. — Ты — глава семьи Моретти. Ты можешь купить любой ресторан в этом городе. Ты можешь заказать любую женщину, какую захочешь. И ты пьёшь чай?
— Она не пьёт кофе после шести.
Доминик замер. Посмотрел на брата так, будто тот только что признался, что пишет стихи.
— Она не пьёт кофе после шести, — повторил он медленно. — И ты запомнил это.
— Она сказала вчера.
— Ты запомнил, что она не пьёт кофе после шести, но забыл, где у нас лежат документы на склад в Трапани. — Доминик покачал головой. — Сальваторе, ты влип.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь, насколько. — Доминик достал пачку сигарет, закурил, выпустил дым в ночное небо. — Ты помнишь, какой чай она любит? С бергамотом, да? Я слышал, ты вчера у Джузеппе заказывал специально.
— Откуда ты знаешь?
— Кай рассказал. Он теперь у нас главный свидетель твоего падения. — Доминик усмехнулся. — Говорит, ты даже улыбался. По-настоящему. Не той улыбкой, которой ты улыбаешься на встречах, когда хочешь, чтобы партнёр обосрался. А нормальной.
— Кай много болтает.
— Кай вообще не болтает. Это я из него вытягиваю. Потому что я люблю тебя, брат, и хочу знать, когда ты превращаешься в сопливого подростка.
Сальваторе хотел что-то ответить, но Доминик перебил:
— Она тебя поцеловала?
— Это не твоё дело.
— Значит, поцеловала. — Доминик затянулся, удовлетворённо кивнул. — В губы?
— В щёку.
— В щёку, — повторил Доминик, и в его голосе появилась странная нотка — что-то между разочарованием и нежностью. — Она поцеловала тебя в щёку, а ты после этого сиял весь вечер, как новогодняя ёлка?
— Я не сиял.
— Кай сказал, ты улыбался, когда зашёл в дом. Улыбался! Ты, который последний раз улыбался, когда мы подписали контракт с греками и ты понял, что они на нас работают, а не мы на них. Это было три года назад!
— Доминик.
— Что «Доминик»? — Брат сделал шаг вперёд, ткнул его пальцем в грудь. — Ты влюблён. Ты, Сальваторе Моретти, которого боятся в Сицилии, влюблён в докторшу, которая зашила тебя в клинике и сказала «терпи». Это история для фильма. Дешёвого, итальянского, который показывают по телевизору в три часа ночи.
— Закончил? — спросил Сальваторе, и в голосе его появилась сталь.
— Нет. — Доминик не испугался. Он вообще никогда не боялся брата. — Вы переспали?
— Доминик.
— Ну, извини, это важный вопрос! Если вы уже переспали — значит, всё серьёзно. Если нет — значит, у неё ещё есть шанс убежать, и ты должен сделать всё, чтобы она этого не сделала. Так что? Переспали?
Сальваторе сжал челюсть так, что заныли зубы.
— Мы пили чай, — повторил он.
— И всё?
— И всё.
Доминик выдохнул. Не облегчённо — скорее, с каким-то странным уважением.
— Она тебя держит, — сказал он. — Это хорошо.
— Что — хорошо?
— Что она тебя держит. Что ты не можешь её просто взять. Значит, она стоит того.
Сальваторе смотрел на брата. В темноте порта, среди запаха солярки и сырой бетонной пыли, этот разговор казался неуместным. Нелепым. Но Доминик говорил серьёзно — он всегда умел быть серьёзным, когда это было нужно, даже если до этого шутил.
— Она стоит, — сказал Сальваторе. — Она стоит всего.
— Тогда не упусти её. — Доминик бросил окурок, затушил ногой. — И в следующий раз, когда пойдёшь на свидание, не пей чай. Приведи её домой. Мать уже неделю спрашивает, когда она увидит ту девушку, которая «сделала моего сына человеком».
— Мать не могла так сказать.
— Сказала. Вчера за ужином. Джулия чуть не подавилась макаронами. — Доминик усмехнулся. — Так что давай, брат. Время идёт.
Сальваторе хотел ответить, но в этот момент из-за контейнера показался Кай. Он кивнул — коротко, по-военному.
— Всё чисто. Можно уходить.
— Поехали, — сказал Сальваторе, направляясь к машине.
Доминик пошёл рядом, и несколько шагов они молчали. Потом Доминик тихо сказал:
— Сальво.
— Что?
— Я рад за тебя. Правда.
Сальваторе не ответил. Но когда он сел в машину, в темноте салона, где его никто не видел, уголки его губ чуть дрогнули.
Он достал телефон. Одно сообщение.
«Ты поужинала?»
Ответ пришёл через минуту.
«Да. С Николь. Она сказала, что если ты меня обидишь, она убьёт тебя скалкой».
Сальваторе посмотрел на экран и фыркнул. Доминик, сидевший рядом, повернулся.
— Что?
— Ничего.
«Передай Николь, что скалка не понадобится. Я не собираюсь тебя обижать.»
«Я ей передала. Она не поверила. Сказала, что все мужчины так говорят в начале».
«Я не все мужчины.»
Пауза. Он смотрел на экран, на три точки, которые появлялись и исчезали, появлялись и исчезали. Потом:
«Я знаю.»
Сальваторе убрал телефон. Доминик смотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать.
— Ты улыбаешься, — сказал он.
— Нет.
— Ты улыбаешься. Я вижу.
Сальваторе отвернулся к окну, где за стеклом проплывали огни Палермо.
— Заткнись, — сказал он без злобы.
Доминик хмыкнул, откинулся на сиденье.
— Влип, — сказал он. — Влип, как муха в варенье.
Сальваторе не ответил. Он смотрел на город, в котором жила она, и думал о том, что завтра он снова её увидит.
И это было единственное, что имело значение.