20
Палермо, суббота, 19:00
Аврора стояла перед зеркалом в спальне и смотрела на себя с таким выражением, будто видела в первый раз. Тёмно-синее платье — то самое, которое она надевала в клуб, — висело на спинке стула. Она надела его, сняла, надела серое, сняла, надела чёрное, сняла. В итоге осталась в джинсах и белой блузке, потому что всё остальное казалось или слишком вызывающим, или слишком будничным, или слишком... будто она старается.
А она старалась. И ненавидела себя за это.
— Ты врач, — сказала она своему отражению. — Ты зашивала людям раны. Ты видела вещи, от которых нормальные люди плачут. А ты паришься из-за того, в чём пойти на свидание с мужиком, который однажды пришёл к тебе с пулей в боку. Очнись.
Отражение смотрело на неё скептически.
Она оставила джинсы.
Телефон пиликнул ровно в 19:00.
«Я внизу. Не торопись.»
Аврора выглянула в окно. Внизу, у подъезда, стояла чёрная машина. Сальваторе сидел за рулём — без водителя, без охраны, один. Она видела его профиль в свете уличного фонаря, и сердце сделало кульбит.
Она схватила сумку, ключи, накинула лёгкое пальто — вечер был прохладным, но не холодным — и вылетела из квартиры, забыв закрыть дверь. Вернулась, закрыла. Выдохнула. Спустилась.
Он вышел из машины, когда она появилась в дверях. Не спеша, спокойно, как человек, у которого нет других дел, кроме как ждать её. На нём были тёмные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами — он их закатал, когда сидел в машине, и не поправил, — и лёгкая куртка.
— Привет, — сказала она, подходя.
— Привет. — Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, от чего она снова почувствовала себя неуверенно. — Ты красивая.
— Я в джинсах.
— Я заметил.
Он открыл перед ней дверь, и она села в машину, чувствуя, как щёки горят. Когда он сел за руль, она спросила:
— Куда мы едем?
— Сюрприз.
— Я не люблю сюрпризы.
— Тогда сделаем вид, что это не сюрприз. Просто место, где ты не была.
— Я живу в Палермо всю жизнь. Я была везде.
— Не везде.
Он повёл машину не в центр, а наверх, в сторону Монделло, но свернул раньше, чем они доехали до набережной. Дорога пошла в гору, узкая, извилистая, между старых каменных стен, увитых плющом. Аврора смотрела в окно, пытаясь угадать, куда они едут, но не узнавала ничего.
— Это район Монте-Пеллегрино? — спросила она.
— Почти.
Машина остановилась у высокой кованой калитки, вмонтированной в каменную стену. Сальваторе вышел, открыл калитку ключом, потом вернулся в машину и заехал внутрь.
Они оказались на маленькой площадке, вымощенной старой брусчаткой. Перед ними стоял двухэтажный дом из светлого камня, с черепичной крышей и деревянными ставнями, которые были распахнуты настежь. За домом открывался вид на море — тёмное, бескрайнее, с огнями кораблей, которые мерцали, как далёкие звёзды.
— Чей это дом? — спросила Аврора, выходя из машины.
— Мой. — Он закрыл дверь, подошёл к ней. — Ну, не совсем мой. Бабушкин. Она оставила его мне, когда умерла. Я здесь редко бываю.
— Почему?
— Не с кем.
Он сказал это просто, без намёка на жалость к себе, и Аврора вдруг поняла, что он действительно один в этом доме, в этой жизни, в этом мире, который она не понимала.
— А сейчас есть с кем, — сказала она.
Он посмотрел на неё. Молча. Секунду. Две. Потом повернулся и пошёл к дому.
— Идём. Я обещал тебе ужин.
Внутри дом оказался маленьким, но уютным. Кухня с большой деревянной столешницей, гостиная с камином и старыми фотографиями на стенах, лестница на второй этаж, уходящая в полумрак. Пахло деревом, морем и чем-то ещё — тем особенным запахом старых домов, который не спутаешь ни с чем.
На кухонном столе уже стояли тарелки, бокалы, бутылка вина, которую он, видимо, привёз с собой, и две коробки из местной траттории — Аврора узнала наклейки.
— Ты не готовишь? — спросила она, садясь за стол.
— Я умею готовить только яичницу и делать кофе. — Он открыл вино, разлил по бокалам. — Всё остальное — траттория через дорогу. У них лучшая паста с морепродуктами в Палермо.
— Ты заказал пасту с морепродуктами, не зная, люблю ли я морепродукты?
Он сел напротив, подвинул ей бокал.
— А ты любишь?
— Обожаю.
— Значит, угадал.
Она рассмеялась, и смех получился лёгким, настоящим.
— Ты самоуверенный.
— Опытный, — поправил он, открывая коробку. — Я спросил у Николь.
Аврора поперхнулась вином.
— Ты что?!
— Она сама позвонила. — Он разложил тарелки, подвинул ей пасту. — Вчера. Сказала, что если я тебя обижу, она убьёт меня скалкой. А потом сказала, что ты любишь есть.
— И что ты ей ответил?
— Сказал, что разберусь сам. Она не отстала. Сказала, что если я приду на свидание без подготовки, ты это заметишь и решишь, что я несерьёзный. И что если я несерьёзный, то мне вообще нечего к тебе подходить.
Аврора закрыла лицо руками.
— Боже. Она... она...
— Заботливая, — закончил он. — И преданная. Я таких ценю.
Она опустила руки, посмотрела на него. Он ел пасту спокойно, как будто разговор о звонках от её лучшей подруги был самым обычным делом.
— И что ты ей сказал?
— Что я серьёзный. — Он поднял на неё глаза. — Что я не играю. Что если ты дашь мне шанс, я его не упущу.
Аврора смотрела на него, и внутри неё всё переворачивалось.
— И она поверила?
— Не знаю. Сказала, что будет следить. У неё есть знакомый в полиции, который знает, где копать. Если я что-то сделаю не так, она меня закопает. Её слова.
— Она блефует.
— Знаю. Но мне понравилось, что она так тебя защищает. — Он отставил вилку, взял бокал. — У тебя хорошая подруга.
— Лучшая.
— Значит, нам есть что выпить.
Он поднял бокал. Она подняла свой.
— За что?
— За то, чтобы у тебя всегда были такие люди рядом.
Она чокнулась, сделала глоток. Вино было тёплым, терпким, с нотками вишни и земли.
— Ты не такой, как я думала, — сказала она.
— А какой ты думала?
— Не знаю. Злым. Холодным. — Она покрутила бокал в руках. — Тем, кто не спрашивает, что я люблю есть.
— Я спрашиваю. — Он откинулся на спинку стула. — Просто не всегда вслух.
— А как тогда?
— Смотрю. — Он кивнул на её тарелку. — Ты сначала ешь креветки, потом пасту. Ты пьёшь вино маленькими глотками, но когда оно нравится, делаешь большие. Ты крутишь бокал, когда думаешь. Ты трогаешь мочку уха, когда нервничаешь.
Она замерла. Рука застыла на полпути к уху.
— Я не...
— Трогаешь, — сказал он. — Сейчас.
Она опустила руку.
— Ты жуткий, — сказала она.
— Внимательный.
— Это одно и то же.
— Нет. — Он наклонился вперёд, поставил локти на стол. — Жуткий — это когда ты следишь, чтобы контролировать. Внимательный — когда следишь, потому что тебе интересно. Мне интересно.
— Что именно?
— Всё. — Он посмотрел на неё, и в его глазах не было игры. — Как ты двигаешься. Как говоришь. Как смотришь. Как ешь эту пасту. Как злишься. Как улыбаешься. Как пытаешься не улыбаться, когда я говорю что-то, что тебе нравится.
— Я не пытаюсь...
— Пытаешься. — Он усмехнулся. — Прямо сейчас.
Она отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица, но он уже всё видел.
— Ты невыносим, — сказала она.
— Ты уже говорила.
— И повторю. — Она повернулась обратно. — Ты невыносим, самоуверенный, ты лезешь в голову, ты делаешь так, что я не могу нормально думать. И ты ещё и готовить не умеешь.
— Я умею готовить яичницу.
— Яичницу умеют все.
— Не все. Доминик сжигает даже воду.
Она рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, громко, и она не пыталась его сдержать.
— Это невозможно.
— Правда. Он как-то раз решил сварить макароны, залил их водой, поставил на плиту и ушёл смотреть футбол. Вода выкипела, макароны сгорели, кастрюлю пришлось выбросить. Отец сказал, что это единственный случай в истории семьи Моретти, когда ущерб от Доминика составил меньше тысячи евро.
— А обычно больше?
— Обычно — да. — Он помолчал. — Но мы не об этом сейчас.
— А о чём?
— О тебе. — Он допил вино, поставил бокал. — Ты говорила, что боишься моего мира. Я хочу, чтобы ты знала: здесь, с тобой, я не тот, кто я есть там. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.
— А каким ты хочешь, чтобы я тебя видела?
— Не знаю. — Он провёл рукой по лицу, и этот жест был усталым, почти детским. — Тем, кто приносит тебе пасту с морепродуктами и спрашивает, как прошёл день. Тем, кто помнит, что ты не пьёшь кофе после шести. Тем, кто...
— Кто что?
— Кто хочет, чтобы ты была рядом. Не потому, что ты удобная. Не потому, что ты нужна для дела. А потому, что я не могу дышать, когда тебя нет.
Тишина повисла между ними. Аврора смотрела на него, и в её груди было тесно от слов, которые она не могла выговорить.
— Сальваторе...
— Не надо. — Он поднял руку. — Я не жду, что ты скажешь что-то в ответ. Я просто хотел, чтобы ты знала.
Она молчала. Потом встала, обошла стол, остановилась рядом с ним. Он поднял на неё глаза — и в них не было той холодной уверенности, к которой она привыкла. Только ожидание.
Она наклонилась и поцеловала его.
Не в щёку. В губы.
Сначала осторожно, почти невесомо, пробуя. Он замер — на секунду, на две, — а потом его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, и поцелуй стал глубже, настойчивее, таким, от которого у неё подкосились колени.
Она упёрлась ладонями ему в плечи, чувствуя под тканью рубашки жар его тела, твёрдость мышц, биение сердца — быстрое, неровное, не такое, как у человека, который всё контролирует.
Он оторвался первым. Дышал тяжело, смотрел на неё в упор.
— Ты уверена? — спросил он.
— Нет, — прошептала она. — Но я хочу.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом встал, взял её за руку.
— Идём.