16
Ресторан «Ла Пергола», Палермо, пятница, 20:30
Ресторан «Ла Пергола» находился на крыше пятиэтажного палаццо с видом на море. Столики были расставлены так, чтобы у каждого был свой кусочек горизонта, свои звёзды и своя иллюзия уединения. Свечи в стеклянных подсвечниках, белые скатерти, тихая музыка, которая не мешала разговору, а только подчёркивала его значимость.
Маттео выбрал это место не случайно. Он хотел, чтобы этот вечер был особенным.
Аврора сидела напротив, в тёмно-синем платье с открытой спиной — том самом, которое надела в клуб. Волосы были распущены, на шее — тонкая серебряная цепочка, единственное украшение, которое она надела за последний месяц. Она смотрела на море, на огни кораблей вдали, на тонкую полоску луны, которая дрожала на воде.
— Красиво, — сказала она.
— Очень, — ответил Маттео, но смотрел не на море.
Он взял её за руку через стол. Пальцы его были тёплыми, мягкими. Аврора не отдернула руку, но и не сжала в ответ. Просто позволила лежать.
— Аврора, — сказал Маттео, и в голосе его появилась та особая интонация, которая предвещает серьёзный разговор. — Нам нужно поговорить.
Она подняла глаза. Внутри что-то ёкнуло — не страх, скорее предчувствие. Как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и трудно дышать.
— О чём?
Он помолчал, подбирая слова. Отпустил её руку, откинулся на спинку стула.
— Я не знаю, как это сказать, чтобы не обидеть. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты замечательная. Ты умная, красивая, добрая. Я правда очень рад, что мы познакомились.
— Но? — спросила Аврора, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Но я не могу продолжать это. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Не потому, что ты мне не нравишься. А потому, что ты не со мной.
— Я здесь.
— Твоё тело здесь. — Он сказал это мягко, без упрёка. — Но ты сама — где-то далеко. Я вижу это каждый раз, когда мы встречаемся. Ты улыбаешься, ты слушаешь, ты отвечаешь. Но ты не здесь.
Аврора молчала. В горле стоял ком, и она не знала, что сказать. Потому что он был прав. Абсолютно прав.
— Я думал, что со временем это пройдёт, — продолжал Маттео. — Что ты откроешься, что мы станем ближе. Но прошло три недели, а я чувствую себя... как человек, который пытается войти в дом, где дверь заперта изнутри. Ключа нет. И я не знаю, откроют ли мне когда-нибудь.
— Маттео...
— Не извиняйся. — Он поднял руку, останавливая её. — Ты ничего мне не обещала. Ты была честна с самого начала. Я просто... понял, что не могу быть с женщиной, которая думает о ком-то другом.
Аврора опустила глаза. Пальцы сжали бокал с вином, который она так и не пригубила.
— Откуда ты знаешь? — спросила она тихо.
— Это заметно. — Он усмехнулся. — Ты смотришь на дверь каждые пять минут. Ты вздрагиваешь, когда открывается вход. Ты ищешь кого-то глазами, даже когда мы гуляем по набережной. Ты не знаешь этого человека? Или знаешь, но не хочешь признаться?
Аврора подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Слишком много эмоций накопилось за последние недели, и слёзы были бы только началом.
— Знаю, — сказала она. — И он здесь.
Маттео медленно повернул голову, проследил за её взглядом.
Сальваторе Моретти сидел за столиком в противоположном конце зала. Один. Перед ним стоял бокал с тёмным виски, но он не пил. Он смотрел на них. Не прятался, не отводил взгляд — просто сидел и смотрел, как человек, который имеет на это право.
На нём был тёмно-серый костюм, белая рубашка без галстука, расстёгнутая на две пуговицы. Волосы зачёсаны назад, открывают высокий лоб и острые скулы. В полумраке ресторана он выглядел как фигура, вышедшая из старого фильма — опасная, притягательная, невозможная.
Маттео перевёл взгляд на Аврору. В её лице не было удивления. Только усталость и что-то ещё, похожее на обречённость.
— Это он? — спросил Маттео.
— Да.
— Тот, о ком ты думаешь?
— Да.
Маттео кивнул, будто услышал то, что и так знал. Он отодвинул стул, встал, достал бумажник, положил на стол купюры — больше, чем нужно за ужин.
— Я не буду с ним соревноваться, — сказал он. — Я даже не буду пытаться. Потому что я уже проиграл, даже не начав игру.
— Маттео, мне жаль.
— Мне тоже. — Он наклонился, поцеловал её в щёку, легко, как прощаются с тем, кого, возможно, больше не увидят. — Будь счастлива, Аврора. По-настоящему. Ты это заслуживаешь.
Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим шелестом.
Аврора осталась одна за столиком на двоих.
Она сидела, смотрела на море, на свечи, которые догорали в подсвечниках, на пустой стул напротив. В груди кипело. Не горе, не обида — ярость. Холодная, тяжёлая, такая, что пальцы сжимались в кулаки сами собой.
Она медленно подняла глаза.
Сальваторе всё так же сидел за своим столиком. Смотрел на неё. Ждал.
Аврора встала. Не спеша, не делая резких движений, подошла к его столику. Остановилась напротив, положила руки на спинку пустого стула. Пальцы побелели от напряжения.
— Доволен? — спросила она. Голос был тихим, но в нём слышался лёд.
Сальваторе поднял на неё глаза. Спокойные, голубые, невозмутимые.
— О чём ты?
— Не надо. — Она сжала спинку стула так, что дерево скрипнуло. — Не надо делать вид, что ты здесь случайно. Что ты не следил за мной. Что ты не знал, где мы будем сегодня.
— Я не следил.
— Ты врёшь.
Сальваторе откинулся на спинку стула, жестом предложил ей сесть. Она не села.
— Я не следил, — повторил он спокойно. — Я знал, где вы будете. Это другое.
— И какая, к чёрту, разница?
— Слежка — это когда ты идёшь за человеком, прячешься, нарушаешь его личное пространство. Я просто... был здесь. В том же ресторане. В тот же вечер. Имею право?
Аврора усмехнулась. Усмешка вышла нервной, злой.
— Ты был здесь в прошлую пятницу. И в прошлый вторник. И на прошлой неделе, когда мы с Маттео гуляли по набережной, ты сидел в кафе напротив. Ты думаешь, я не замечала? Думаешь, я слепая?
Сальваторе промолчал. Не отрицал.
— Ты сказал, что даёшь мне свободу, — продолжала Аврора, и голос её становился громче, в нём появлялись вибрации, которые она не могла сдержать. — Ты сказал «хорошо» и ушёл. А сам? Ты продолжал присылать цветы. Ты появлялся везде, где я была. Ты смотрел на меня с этого своего насеста, как... как...
— Как кто? — спросил он тихо.
— Как собственник! — выкрикнула она. — Как человек, который не может принять, что ему отказали!
Несколько голов повернулись в их сторону. Официант замер с подносом, не зная, подходить или подождать. Сальваторе поднял руку — короткий жест, который означал «не подходи». Официант исчез.
— Сядь, — сказал Сальваторе. Голос был спокойным, но в нём появилась сталь.
— Не сяду.
— Сядь, Аврора. — Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего колени стали ватными. — Или ты хочешь, чтобы весь ресторан слушал наш разговор?
Аврора оглянулась. Люди за соседними столиками делали вид, что ничего не слышат, но она видела, как они косят глазами, как напряжены их спины. Она села.
Села напротив него, сложила руки на груди, сжала челюсть так, что заныли зубы.
— Ты, — начала она, и голос её дрожал от ярости, — ты не имеешь права. Ты слышишь? Не имеешь никакого права лезть в мою жизнь.
— Я не лезу.
— Ты здесь! Ты сидишь здесь, в моём ресторане, в мой вечер, смотришь на меня и ждёшь, когда мой... когда Маттео уйдёт! Ты сделал это. Ты сделал так, чтобы он ушёл.
— Я не говорил с ним.
— Ты не говорил, но он знает! Он всё знает! Он сказал, что я смотрю на дверь каждые пять минут. Он сказал, что я ищу кого-то глазами. Он догадался, потому что ты сделал так, чтобы я не могла тебя не замечать!
Сальваторе смотрел на неё. В его глазах не было раскаяния. Только спокойная, твёрдая уверенность.
— Я не заставлял его уходить, — сказал он. — Он ушёл сам. Потому что понял то, что ты отказываешься понять.
— И что же я отказываюсь понять?
— Что ты не его.
Аврора замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей говорить мне, чья я.
— Я и не говорю. Я говорю, чья ты — не его.
— А ты? — Она подалась вперёд, и в глазах её горел такой огонь, что Сальваторе впервые за весь разговор чуть отклонился назад. — Ты думаешь, я твоя? Потому что ты прислал цветы? Потому что подарил ручку? Потому что следил за мной три недели и разрушил единственные нормальные отношения, которые у меня были за последнее время?
— Они не были нормальными, — тихо сказал Сальваторе. — Ты сама знаешь.
— А ты — нормальный? — Аврора вскочила, оперлась руками о стол, нависла над ним. — Ты — человек, который носит пистолет, который отдаёт приказы, от которых люди исчезают. Ты — человек, которого боятся даже те, кто работает на тебя. Ты — человек, который не может принять слово «нет». Ты называешь это нормальным?
Сальваторе не отводил взгляда. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах не было злости. Только что-то, похожее на восхищение.
— Закончила? — спросил он.
— Нет! — закричала Аврора. — Я не закончила! Ты достал меня! Ты понимаешь? Ты достал меня этими своими цветами, этими появлениями, этим... этим взглядом, от которого я не могу спать! Я не могу работать! Я не могу есть! Я прихожу домой и смотрю на этот чёртов блокнот, который ты мне подарил, и не могу его выбросить, потому что... потому что...
Голос её сорвался. Она закрыла лицо руками, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала всё тело.
— Потому что? — тихо спросил Сальваторе.
— Потому что я думаю о тебе, — прошептала она. — Я думаю о тебе каждую минуту. Я ненавижу себя за это. Я ненавижу тебя за это. Но я не могу тебя забыть.
Она опустила руки. По щекам текли слёзы, и она не вытирала их. Пусть видит.
— Ты сделал это со мной, — сказала она. — Ты влез в мою голову, в мою жизнь, в моё сердце. И ты даже не спросил, хочу ли я этого. Ты просто взял. Как всё остальное в своей жизни.
Сальваторе медленно поднялся. Он был выше неё, и сейчас, когда она сидела, а он стоял, разница в росте казалась огромной. Но он не использовал это преимущество. Он наклонился, поставил локти на стол, оказался с ней на одном уровне.
— Ты права, — сказал он. — Я не спросил. Потому что я не умею спрашивать. Я привык брать. Но ты — не вещь. Ты — не контракт. Ты — не порт. Ты — единственное, что я не могу взять силой. И это сводит меня с ума.
Аврора смотрела на него, и в её глазах смешались злость, страх и что-то ещё, чему она не хотела давать имя.
— Ты разрушил мои отношения, — сказала она.
— Они были разрушены ещё до того, как я появился. — Он говорил тихо, почти шёпотом. — Ты знаешь это. Ты пыталась быть с ним, но твои мысли были со мной. Он это увидел. И ушёл. Не потому, что я его прогнал. А потому, что он не хотел быть вторым.
— Ты не имел права...
— Я знаю. — Он прервал её, и в голосе его впервые появилась эмоция — что-то похожее на отчаяние. — Я знаю, что не имею права. Я знаю, что ты боишься. Я знаю, что я — не тот, кого ты хотела бы видеть рядом. Я знаю всё это. Но я не могу заставить себя исчезнуть. Я пытался. Я правда пытался.
— Ты пытался? — Аврора усмехнулась сквозь слёзы. — Это ты называешь попыткой?
— Я не присылал цветы две недели. Я не писал. Я не звонил. Я дал тебе время с ним. — Он посмотрел на неё в упор. — Но когда я увидел, что ты несчастна, я не смог сидеть сложа руки.
— Я не была несчастна.
— Ты не ела. Ты похудела. Ты улыбалась ему, но в глазах у тебя была пустота. — Он коснулся её руки, и она не отдернула. — Я видел тебя настоящую только один раз. В ту ночь, когда ты меня зашивала. Ты сказала «терпи», и в твоих глазах был огонь. Я хочу видеть этот огонь каждый день. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как смотрела тогда. Не со страхом. Не с ненавистью. А как на человека, которому ты нужна.
Аврора смотрела на его руку, которая лежала поверх её. Большая, сильная, с мозолями на пальцах. Рука человека, который убивает. Рука человека, который держит её так бережно, будто она из стекла.
— Ты не можешь выбрать, кого любить, — тихо сказал он. — Ты не можешь выбрать, кто войдёт в твою жизнь. Ты можешь только принять это или бороться с этим. Ты борешься уже месяц. И ты проигрываешь.
Она подняла глаза.
— Я не проигрываю.
— Тогда почему ты здесь? — Он не отпускал её руку. — Почему ты не ушла с ним? Почему ты сидишь напротив меня, смотришь на меня и плачешь?
— Потому что ты не даёшь мне уйти.
— Я даю. Ты можешь встать и уйти. Прямо сейчас. Я не остановлю.
Она не двигалась.
— Видишь? — Он чуть сжал её пальцы. — Ты не уходишь.
Аврора смотрела на их сцепленные руки, на его пальцы, которые обвились вокруг её, на свою ладонь, которая не делала попытки вырваться.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она.
— Я знаю.
— Я боюсь тебя.
— Я знаю.
— Я не хочу этого.
— Ты хочешь. Ты просто боишься себе в этом признаться.
Она закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, и она чувствовала, как он вытирает их большим пальцем — осторожно, почти невесомо.
— Отпусти, — сказала она.
Он отпустил. Медленно, нехотя, но отпустил.
Аврора открыла глаза. Посмотрела на него. На его лицо — такое спокойное снаружи и такое напряжённое внутри. На его глаза — холодные, как лёд, и горящие, как пламя.
— Ты не дашь мне покоя, — сказала она. Это был не вопрос.
— Нет, — ответил он.
— Ты будешь появляться везде, где я буду.
— Да.
— Ты будешь сводить меня с ума.
— Да.
Она выдохнула. Долго, тяжело, как выдыхают после того, как держали воздух в лёгких, пока не начало темнеть в глазах.
— Чай, — сказала она.
— Что?
— Чай. Не кофе. Я не пью кофе после шести. — Она посмотрела на него. — Если ты приглашаешь меня на свидание, то пусть это будет чай.
Сальваторе смотрел на неё. Секунду. Две. Потом уголки его губ дрогнули, и на лице появилось то, что можно было назвать улыбкой. Не насмешливой, не снисходительной. Настоящей.
— Чай, — повторил он. — Я знаю одно место. Там подают чай с бергамотом. И вид на море.
— Ты что, везде знаешь места с видом на море?
— Я живу на Сицилии. Это обязательно.
Он поднялся, обошёл стол, протянул ей руку. Аврора смотрела на его ладонь. Внутри всё кричало: «Не бери! Беги! Это опасно!» А сердце стучало: «Возьми. Возьми, дура. Ты уже внутри. Теперь поздно бежать».
Она взяла.
Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, крепко, уверенно, так, что она почувствовала тепло его кожи, биение пульса — ровное, спокойное, такое же, как у человека, который знает, чего хочет.
Он помог ей встать, и они пошли к выходу. Аврора чувствовала на себе взгляды — официантов, посетителей, охранника у двери. Но она смотрела только на него. На его профиль, на его руку, которая держала её, на его плечи, которые заслоняли свет.
— Ты знаешь, что я всё равно буду бояться? — спросила она, когда они вышли на улицу.
— Знаю.
— И что я буду сомневаться.
— Знаю.
— И что я, возможно, никогда не смогу принять твой мир.
Он остановился, повернулся к ней.
— Я не прошу тебя принимать мой мир. Я прошу тебя принять меня. — Он посмотрел ей в глаза. — Я знаю, кто я. Я знаю, что я сделал. Я не буду врать, что я хороший человек. Но я обещаю: рядом со мной ты будешь в безопасности. От всего. От всех. Даже от себя.
Аврора смотрела на него, и в её голове крутилась только одна мысль: «Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?»
Но ноги несли её вперёд, к его машине, к его жизни, к тому, чего она боялась больше всего на свете.
— Если ты меня обидишь, — сказала она, когда он открыл перед ней дверь, — я вырежу тебе аппендикс без наркоза.
Сальваторе замер. Посмотрел на неё. И рассмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему, громко, так, что эхо разнеслось по пустынной улице.
— Договорились, — сказал он. — Аппендикс так аппендикс.
Аврора села в машину, и, когда дверь закрылась, когда она осталась одна в тишине салона, пахнущего кожей и его одеколоном, она закрыла глаза и подумала: «Я сошла с ума. Я окончательно и бесповоротно сошла с ума».