15
Вилла Моретти, тот же вечер
— Твоя докторша встречается с каким-то миланским архитектором, — сказал Доминик, входя в кабинет брата без стука. — Видели в ресторане. Два раза за неделю.
Сальваторе не поднял головы. Он сидел за столом, разбирая бумаги, и пальцы его не дрогнули, когда он переворачивал страницу.
— Откуда информация?
— У нас везде глаза. — Доминик сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу. — Его зовут Маттео Рицци. Тридцать два года. Архитектор из Милана. Приехал на конференцию, задержался. Не наш.
— Что значит «не наш»?
— Чистый. Никаких связей. Ни с кем. Обычный человек.
Сальваторе отложил бумаги. Посмотрел на брата. Лицо его было спокойным, но Доминик знал эти глаза. Когда они становились такими — цвета льда, который вот-вот треснет, — лучше было не шутить.
— И что?
— И ничего. Просто информация.
— Зачем ты мне её принёс?
Доминик пожал плечами.
— Думал, тебе будет интересно. Раз ты её ищешь. Или уже нет?
Сальваторе молчал. Встал из-за стола, подошёл к окну. За стеклом темнело, и в саду зажигались фонари, разгоняя сумерки.
— Она имеет право, — сказал он. — Я не её муж. Не её парень. Не её никто.
— Ты хочешь быть её никем?
— Я хочу, чтобы она была счастлива.
— С архитектором из Милана?
— Если он сделает её счастливой — да.
Доминик усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
— Ты врёшь, Сальво. Ты мне врёшь, себе врёшь. Я видел твоё лицо, когда ты узнал.
Сальваторе резко обернулся.
— Что ты хочешь услышать? Что я ревную? Что меня бесит мысль, что она с кем-то другим? Что я хочу приехать к этому её архитектору и объяснить, что он на чужой территории? — Он подошёл к столу, упёрся кулаками в столешницу. — Я знаю, чего я хочу. Но я не буду её преследовать. Я не буду давить. Я дал слово.
— Ты дал слово, что не будешь её беспокоить. А это — беспокойство? Узнать, с кем она встречается?
— Это контроль. А она не хочет, чтобы её контролировали.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что она сказала. Прямо в глаза. Сказала, что боится. Сказала, что не хочет всего этого.
Сальваторе сел обратно в кресло, взял ручку — чёрную, точно такую же, какую подарил ей. Покрутил в пальцах.
— Я не буду тем, кого она боится, — сказал он тихо. — Даже если мне придётся смотреть, как она счастлива с кем-то другим.
Доминик смотрел на брата. В его глазах было что-то — уважение, смешанное с болью.
— Ты идиот, — сказал он. — Ты просто идиот.
— Знаю.
— Она тебя не забудет. Даже с этим своим архитектором. Она не сможет тебя забыть.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что в клубе она на тебя смотрела. Я видел. Она отвернулась, но перед этим — смотрела. Как человек, который хочет подойти, но боится.
Сальваторе поднял глаза.
— Ты уверен?
— Абсолютно. — Доминик встал, направился к двери. Остановился на пороге. — Она тебя не забыла, Сальво. Вопрос в том, что ты будешь с этим делать.
Дверь закрылась.
Сальваторе остался один. Он сидел в полумраке кабинета, сжимая ручку, и в голове его кипело.
Аврора. С другим. С каким-то архитектором из Милана, который не знает, кто она на самом деле. Не знает, как она выглядит, когда улыбается, когда злится, когда говорит «терпи» сквозь страх. Не знает, как пахнут её волосы. Не знает, что она оставляет блокнот на столе, потому что не может его выбросить.
Сальваторе резко встал, отбросил ручку. Она стукнулась о стену, упала на пол.
Он заходил по кабинету, как зверь в клетке. Широкие шаги, сжатые кулаки, тяжелое дыхание.
— Чёрт, — выругался он сквозь зубы. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Он хотел поехать туда. Прямо сейчас. В этот ресторан, в этот отель, куда угодно. Встать перед ней и спросить: ты правда хочешь этого? Этого безопасного, скучного, правильного? Или ты просто боишься того, что чувствуешь?
Он остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло.
— Нельзя, — сказал он себе. — Нельзя.
Она попросила его уйти. Она сказала, что не хочет всего этого. Она познакомилась с другим. Она имеет право.
Но каждая клетка его тела кричала обратное.
Он вспомнил, как она стояла у бара в том клубе, с этим архитектором, как улыбалась — не так, как улыбалась ему, когда зашивала, не той улыбкой, которая была у неё в глазах, когда она смотрела на него в клинике, в баре, под дождём. Эта улыбка была правильной. Вежливой. Искусственной.
Она играла. Она притворялась. И он знал это.
— Она притворяется, — прошептал он. — Она не хочет его. Она хочет забыть меня.
Он развернулся, подошёл к столу, сел. Взял телефон. Набрал номер Кая.
— Слушаю.
— Архитектор. Маттео Рицци. Узнай всё. Где живёт, где работает, с кем встречается, что пьёт по утрам.
— Понял. — Пауза. — Что-то ещё?
— Нет. — Сальваторе помолчал. — Да. Узнай, когда у него следующий ужин с синьорой Кастелли.
— Сделаю.
Сальваторе сбросил звонок, откинулся в кресле. В груди кипело. Инстинкт собственника, который он подавлял три недели, рвался наружу, как зверь, которого держали в клетке.
Он дал ей свободу. Он держал слово. Он не беспокоил её.
Но если она будет притворяться с этим архитектором, если она будет делать вид, что счастлива, когда на самом деле несчастна — он не сможет на это смотреть.
Он взял ручку с пола, положил на стол. Потом открыл ноутбук, нашёл в интернете сайт архитектурного бюро, где работал Маттео Рицци. Смотрел на его фотографию: улыбчивый, спокойный, безопасный. Никакой опасности. Никакой страсти. Никакой жизни.
— Она не твоя, — сказал он вслух. — Пока не твоя.
Он закрыл ноутбук, встал. Подошёл к бару в углу кабинета, налил виски, выпил залпом.
Потом взял телефон и написал сообщение. Короткое. Одно.
«Я надеюсь, ты счастливы. Правда.»
Он посмотрел на экран. Палец завис над кнопкой отправки.
И он нажал.
Через минуту пришёл ответ. Три слова, от которых сердце замерло, а потом заколотилось с новой силой.
«Я пытаюсь.»
Сальваторе смотрел на экран, и на его лице медленно расползалась улыбка. Не та, которой он улыбался на встречах с партнёрами. Другая. Настоящая.
Она пытается. Но не получается.
Он убрал телефон, допил виски, поставил бокал на стол.
И почувствовал, как внутри что-то щёлкает, встаёт на место. Терпение кончилось. Теперь будет другая игра.