12
Квартира Авроры, следующие две недели
Цветы приходили каждые три дня.
Белые розы. Красные. Пионы, которые не могли расти на Сицилии в это время года — их явно привозили откуда-то издалека. Орхидеи в маленьких горшочках. Без записки. Но она и так знала от кого это все.
Аврора перестала реагировать. Перестала краснеть перед Анжелой. Перестала объяснять Летиции, что «это просто благодарный пациент». Она просто брала цветы, ставила их в вазу в ординаторской и делала вид, что их не существует.
Но дома, по ночам, она лежала в темноте и смотрела в потолок.
Она не могла забыть его глаза.
Эти голубые, холодные, опасные глаза, которые смотрели на неё под дождём с таким спокойствием, будто она не отшивала его, а просто переносила встречу на другой день. Он не обиделся. Не разозлился. Просто сказал «хорошо» и ушёл.
И продолжил присылать цветы.
Она ненавидела эти цветы. Она ждала их. Она просыпалась по утрам и первым делом проверяла телефон — нет ли сообщения. Она ловила себя на том, что прокручивает в голове каждое их короткое взаимодействие, каждое слово, каждый взгляд.
Она сходила с ума.
— Ты должна выбросить этот шарф, — сказала Николь, когда пришла в гости и нашла его аккуратно сложенным на стуле в спальне. — И цветы перестань принимать.
— Я не могу их не принимать. Их приносят в клинику. Перед пациентами скандал устраивать?
— А шарф? Шарф ты почему носишь?
— Я не ношу. — Аврора выхватила шарф из рук подруги. — Он просто лежит.
— Он лежит на стуле в твоей спальне, Рора. Это не «просто лежит». Это значит, что ты каждое утро на него смотришь. Каждое утро думаешь о нём.
— Я и так о нём думаю, — тихо сказала Аврора. — Шарф здесь ни при чём.
Николь замолчала. Села на кровать, посмотрела на подругу.
— Сколько это будет продолжаться?
— Не знаю. — Аврора села рядом, уставилась в пол. — Он не звонит. Не пишет. Только цветы. Каждые три дня. Как по расписанию.
— И ты ждёшь этих цветов.
— Нет.
— Врёшь.
Аврора промолчала.
— Рора, — Николь взяла её за руку. — Ты должна это прекратить. Позвони ему. Скажи, чтобы перестал. Или... или согласись на кофе. Но нельзя вот так — ни да, ни нет. Это тебя сжирает изнутри.
— Я не могу позвонить. Я сказала, что не хочу его видеть.
— А сама?
— А сама... — Аврора провела рукой по лицу. — Я не знаю, чего хочу. Я знаю только, что не могу спать. Не могу есть. Я прихожу на работу, и первое, что я вижу — эти чёртовы цветы. Я захожу в ординаторскую, и там стоит ваза с розами. Я открываю ящик стола, и там лежит шарф. Я не могу от них спрятаться.
— Тогда перестань прятаться. Прими решение.
— Я приняла. Я сказала ему, что это была последняя встреча.
— И он согласился. И прислал цветы. — Николь покачала головой. — Он не согласился, Рора. Он просто сделал вид, что согласился. А сам продолжает.
— Но он не появляется. Не звонит. Он... он просто есть. В этих цветах. — Аврора посмотрела на подругу. — И я боюсь, что если он перестанет их присылать... я не знаю, что со мной будет.
— Ты будешь свободна, — твёрдо сказала Николь. — Ты сможешь забыть его. Жить своей жизнью. Без страха. Без этой дурацкой зависимости.
— А если я не хочу забывать?
Вопрос повис в воздухе. Николь смотрела на Аврору, и в её глазах было что-то, похожее на страх.
— Рора...
— Я не хочу забывать, — повторила Аврора, и голос её дрогнул. — Я не хочу, чтобы эти цветы перестали приходить. Я не хочу, чтобы он исчез. Я хочу... — Она замолчала, сжала кулаки. — Я не знаю, чего я хочу. Но я знаю, что каждое утро я просыпаюсь и жду, что будет сегодня. Розы? Орхидеи? Или... может быть, он сам?
— Ты влюбилась в него, — тихо сказала Николь.
— Я влюбилась в человека, которого не знаю. В его глаза. В его голос. В его чёртовы записки. — Аврора закрыла лицо руками. — Это безумие. Я понимаю. Но я ничего не могу с собой сделать.
Николь обняла её, прижала к себе.
— Ничего, — сказала она. — Ничего, глупая. Пройдёт.
— А если нет?
Николь не ответила. Она гладила подругу по волосам и смотрела в окно, за которым темнело ноябрьское небо.
---
Прошла ещё неделя.
Цветы не приходили.
Аврора пришла на работу, и стойка регистратуры была пуста. Ни коробок, ни букетов, ни записок. Только стопка карт пациентов и забытая кем-то кружка.
— Сегодня ничего не приносили? — спросила она у Анжелы, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
— Нет, — ответила та. — Может, выходной у доставщика?
Аврора кивнула, прошла в ординаторскую. Села за стол. Открыла ящик — шарф лежал на месте, аккуратно сложенный. Она закрыла ящик.
Первый день она держалась. Сказала себе: ну и ладно. Он понял наконец, что она серьёзна. Или ему надоело. Или он нашёл кого-то ещё.
Второй день она проверяла телефон каждые полчаса. Ни сообщений, ни пропущенных.
Третий день она не спала. Лежала в темноте, прокручивая в голове его лицо, его слова, его взгляд под дождём. И чувствовала, как внутри разрастается чёрная, липкая пустота.
На четвёртый день Николь застала её за тем, что она сидела на кухне с блокнотом в руках — тем самым, который он прислал. Открытым на последней странице, где было написано:
«Я боюсь не вас. Я боюсь себя».
— Рора, — Николь села напротив, осторожно закрыла блокнот. — Ты что, всю ночь не спала?
— Я не могу его забыть, — сказала Аврора. Голос был сухим, безжизненным. — Я думала, если он перестанет присылать цветы, мне станет легче. Но стало только хуже. Потому что теперь я знаю: он действительно ушёл. И я осталась одна с этим.
— Ты всегда была одна, — мягко сказала Николь. — Он пришёл из ниоткуда. Он и уйдёт в никуда.
— А если я не хочу, чтобы он уходил?
— Ты сама его прогнала.
— Я знаю. — Аврора закрыла лицо руками. — Я дура. Я полная, законченная дура.
— Ты не дура. Ты испугалась. Это нормально.
— Он не заслужил моего страха. — Аврора подняла голову, и в её глазах блестели слёзы. — Он ни разу не сделал мне ничего плохого. Он спас меня от тех двоих с пистолетом, потому что Кай мог меня пристрелить, а он не позволил. Он прислал деньги не для того, чтобы купить меня, а потому что так принято в его мире. Он прислал цветы и ручку, и шарф, и ни разу не перешёл границу. Он согласился уйти, когда я попросила. И он ушёл. — Голос её сорвался. — А я теперь не могу без него дышать.
Николь смотрела на неё, и на её лице была такая боль, будто это её разрывало изнутри.
— Рора, — сказала она. — Если ты хочешь его увидеть — позвони.
— Я не могу. Я сказала, что это была последняя встреча. Я сказала, что не хочу его видеть. Как я теперь позвоню?
— Скажешь, что передумала.
— А если он не захочет меня слышать? Если ему надоело? Если он уже... — она не договорила.
— Тогда ты узнаешь это. И сможешь двигаться дальше. А сейчас ты висишь в подвешенном состоянии, и это убивает тебя.
Аврора посмотрела на телефон. Потом на блокнот. Потом на шарф, который висел на спинке стула — она всё-таки начала его носить, когда никто не видел.
— Я позвоню, — сказала она. — Но не сегодня. Я должна... я должна собраться.
— Хорошо. — Николь встала, обняла её. — Но не жди слишком долго. Он не вечный.
Аврора кивнула, но в голове уже крутилось другое.
Он не вечный. Он — глава мафии. Он может исчезнуть в любой момент. Или его могут...
Она отогнала эту мысль, встала, подошла к окну. За стеклом шёл дождь, такой же, как в день их последней встречи.
Она провела пальцами по стеклу, рисуя замысловатые узоры.
— Завтра, — сказала она себе. — Завтра я позвоню.
---
Вилла Моретти, тот же день, вечер
Сальваторе сидел в кабинете, перед монитором, на котором были развёрнуты отчёты по поставкам. Но он не видел цифр. Он смотрел сквозь экран, на стену, где висела фотография — его отец с каким-то политиком, важный снимок десятилетней давности.
Доминик вошёл без стука, как всегда.
— Кай сказал, ты отменил доставку цветов.
— Да.
— Почему?
Сальваторе не ответил. Он откинулся в кресле, потер переносицу.
— Она попросила оставить её в покое, — сказал он наконец. — Я оставил.
— Цветы — это не ты. Это цветы.
— Для неё это я. И она просила, чтобы я ушёл.
— И ты ушёл. Молодец. — Доминик сел напротив, положил ноги на край стола. Сальваторе не одёрнул — привык. — И как, легче?
— Нет.
— Она звонила?
— Нет.
— И не позвонит.
— Возможно.
Доминик смотрел на брата. Тот выглядел уставшим — не физически, нет. Как-то иначе. Как человек, который привык всё контролировать, но наткнулся на то, что не поддаётся контролю.
— Сальво, — сказал он мягче. — Ты влип. Я тебе говорил.
— Помню.
— Ты мог бы её просто... ну, не знаю. Нажать. Она бы сдалась.
— Я не хочу, чтобы она сдавалась. Я хочу, чтобы она пришла сама.
— А если не придёт?
Сальваторе промолчал. Встал, подошёл к окну. За стеклом темнело, в саду зажглись фонари, и их свет отражался в лужах после дождя.
— Я дал ей время, — сказал он. — Я дал ей пространство. Я сделал всё, чтобы она поняла: я не угроза. Но если она не сделает шаг навстречу...
— Что?
— Тогда, значит, не судьба.
Доминик усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— С каких пор ты веришь в судьбу?
— С тех пор, как девчонка с карими глазами зашила меня и сказала «терпи». — Сальваторе повернулся к брату. — Ты видел, как она на меня смотрела? Когда просила уйти. Она сказала «это наша последняя встреча», а в глазах было такое... будто она сама в это не верила.
— И поэтому ты продолжал слать цветы?
— Я хотел, чтобы она знала: я рядом. Даже если не вижу её.
— А теперь перестал.
— Потому что я не могу вечно ждать. — Сальваторе сел обратно в кресло, взял ручку со стола — такую же, какую подарил ей, только чёрную. Покрутил в пальцах. — Если она захочет — она найдёт способ.
— А если нет?
— Тогда, — Сальваторе положил ручку, посмотрел на брата в упор, — тогда я сделаю то, что должен. Буду заниматься делами. И, возможно, однажды перестану думать о ней каждую минуту.
— Перестанешь?
— Возможно.
Доминик покачал головой, встал, похлопал брата по плечу.
— Ты врёшь. Но это мило. Спокойной ночи, Сальво.
— Спокойной ночи.
Доминик вышел, а Сальваторе остался сидеть в полумраке кабинета, глядя на телефон, который молчал.
Он дал ей свободу. Впервые в жизни он дал женщине свободу выбора.
И теперь оставалось только ждать.