7
Квартира Авроры, суббота, 19:47
— Ты что, издеваешься надо мной?
Николь стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, и смотрела на Аврору с выражением, которое обычно появлялось у неё, когда она видела что-то несовместимое с жизнью. Например, человека в носках с сандалиями. Или подгоревшую пасту.
Аврора сидела на диване в старых джинсах и растянутом свитере, поджав ноги, и смотрела на подругу с виноватым видом.
— Что?
— Ты спрашиваешь «что»? — Николь подошла к шкафу, распахнула его, начала перебирать вешалки. — Мы идём в «Бьянко». Это не кафе у дома, где можно сидеть в том, в чём спала. Это ресторан. С белыми скатертями. С людьми, которые смотрят на тебя, если ты одет не так.
— Я не хочу никуда идти, — тихо сказала Аврора.
Николь замерла. Повернулась.
— Рора. Мы договаривались. Ты сказала «хорошо». Суббота. «Бьянко». Твои слова.
— Я передумала.
— Нет, — Николь отложила вешалку, подошла к дивану, села напротив, на журнальный столик. — Ты не передумала. Ты боишься. И ты не говоришь мне, чего именно. — Она подалась вперёд, заглянула в глаза Авроре. — Что случилось на этой неделе? Ты сама не своя. Ты выходишь из клиники, идешь домой, закрываешься и сидишь. Ты не звонишь, не отвечаешь на сообщения. Я пришла, потому что волнуюсь, а ты говоришь «я не хочу никуда идти».
Аврора отвернулась к окну. За стеклом уже темнело, фонари зажигались один за другим, и город готовился к субботней ночи — шумной, яркой, живой.
— Ник, пожалуйста, не сейчас.
— А когда? — Николь взяла её за подбородок, повернула к себе. — Когда? Через месяц? Через год? Ты что, думаешь, я не вижу? Ты похудела на этой неделе. Ты бледная. Ты спишь вообще?
Аврора молчала. В горле стоял ком, и она знала: если начнёт говорить, то скажет всё. Про ту ночь. Про пистолет. Про кровь. Про конверт, который до сих пор лежит в ящике стола, потому что она не знает, что с ним делать.
— Рора. — Николь вдруг стала серьёзной. Не той Николь, которая шутит про пошлости и таскает подруг по клубам. А той, которую Аврора видела всего несколько раз за четырнадцать лет дружбы: когда умерли родители Авроры, когда Николь выгнали с первой работы, когда казалось, что мир рушится. — Ты меня пугаешь. Пожалуйста. Скажи мне. Что бы это ни было, мы справимся. Вместе.
Аврора закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И выдохнула.
— Я не могу. Ник, я правда не могу. Это... это не то, что можно рассказать.
— Это опасно? — Голос Николь стал тише, напряжённее.
— Не знаю. Может быть.
— С тобой кто-то сделал что-то? — Николь схватила её за руку, пальцы впились в запястье. — Аврора, если кто-то...
— Нет. Нет, со мной всё в порядке. Я просто... оказалась не в том месте не в то время.
— В клинике?
Аврора кивнула. И вдруг почувствовала, что силы кончились. За три дня она носила это в себе одна, и теперь стена, которую она построила, дала трещину.
— Несколько дней назад, — начала она медленно, подбирая слова, — я вышла через чёрный ход после смены. И там были трое. Один раненый. Двое с пистолетами.
Николь побелела. Её лицо, обычно румяное, живое, стало серым, как пепел.
— Что?
— Они заставили меня вернуться в клинику. Я обработала рану. Зашила. Они ушли. И всё.
— И всё? — Николь говорила шёпотом. — Рора, на тебя наставили пистолет. Ты... боже, ты могла погибнуть.
— Я не погибла. Я сделала свою работу.
— Кто это был? — Николь уже не выглядела испуганной. В её глазах загорался огонь — тот самый, который появлялся, когда она собиралась идти в бой. — Ты знаешь, кто они?
Аврора молчала. Слишком долго.
— О, нет, — выдохнула Николь, откидываясь назад. — Нет. Не говори мне, что это был тот парень. Из клуба.
— Откуда ты...
— Ты спрашивала про него. Ты смотрела на него так, будто увидела привидение. И потом ты стала странной. А теперь ты говоришь, что какой-то раненый с пистолетами пришёл к тебе в клинику. — Николь вскочила, заходила по комнате. — Это он. Это тот, с голубыми глазами. Кто он?
Аврора опустила голову.
— Моретти.
Николь остановилась. Медленно повернулась.
— Что?
— Сальваторе Моретти.
Тишина в комнате стала такой плотной, что можно было резать ножом. Николь смотрела на Аврору, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее ужас, смешанный с неверием.
— Сальваторе Моретти, — повторила Николь, будто пробуя имя на вкус. — Глава клана Моретти. Тот, о котором говорят, что он отправил на тот свет больше людей, чем чума. Этот Моретти?
— Я не знаю про чуму, — сказала Аврора устало. — Я знаю, что он пришёл ко мне с пулей в боку, и я его зашила.
— Боже мой. — Николь опустилась на диван рядом с подругой, схватила её за плечи. — Ты понимаешь, что это значит? Ты теперь связана с ними. Они не оставят тебя в покое. Они...
— Они уже прислали благодарность, — перебила Аврора.
— Какую благодарность?
— Конверт. С визиткой и чеком на пятьдесят тысяч евро.
Николь открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Пятьдесят... — Она замолчала, потом резко встала. — Где? Где этот конверт?
— В ящике стола. На работе.
— Ты оставила его там?!
— Я не знала, что с ним делать. Я не могу его принять. Но я не могу и вернуть, потому что...
— Потому что если вернёшь, он захочет увидеть тебя лично, — закончила за неё Николь. — Да?
Аврора кивнула.
— Ты влипла, — сказала Николь, садясь обратно. В её голосе не было привычной насмешки. Только холодный, трезвый расчёт. — Ты влипла по-крупному.
— Я знаю.
— Тебе нужно уехать. На время. Пока всё не уляжется.
— Куда? У меня работа, пациенты.
— Пациенты подождут. Жизнь важнее.
— Ник, он не угрожал мне. Он прислал деньги. Это странно, но это не угроза.
— Пока не угроза. — Николь взяла её за руку, сжала. — Послушай меня. Эти люди не играют по правилам. Они могут быть вежливыми, щедрыми, но в любой момент что-то может пойти не так. И ты окажешься в центре.
— Я ничего плохого не сделала.
— Это не важно. — Николь посмотрела ей прямо в глаза. — Ты видела его раненым. Ты знаешь, что на него напали. Ты — свидетель. Даже если ты ничего не видела, ты — свидетель.
Аврора молчала, потому что понимала: Николь права.
— Я не могу уехать, — сказала она наконец. — Это моя жизнь. Моя работа. Я не буду бегать из-за того, что помогла человеку.
— Ты помогла мафиози.
— Я помогла раненому. — Голос Авроры стал твёрже. — Кем бы он ни был, в тот момент он был моим пациентом. И я сделала то, что должна была.
Николь смотрела на неё долго. Потом вздохнула, откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок.
— Ты невозможна, — сказала она. — Ты просто невозможна. Ты готова рисковать жизнью ради клятвы Гиппократа.
— Не ради клятвы. Ради человека.
— Даже если этот человек — убийца?
Аврора задумалась. Вспомнила его лицо, когда он смотрел на неё мутными от боли глазами. Вспомнила, как он сказал «жить буду» — не с вызовом, а с какой-то странной уверенностью, будто утверждая факт.
— Я не знаю, кто он, — сказала она. — Но я видела его. Он не... он не выглядел как монстр. Он выглядел как человек, которому больно.
— Все они выглядят как люди, — тихо сказала Николь. — Пока не возьмут в руки оружие.
Они сидели молча. За окном уже совсем стемнело, и где-то внизу заверещал мотоцикл, разнося по улице запах бензина и свободы.
— Ладно, — сказала Николь, вставая. — В «Бьянко» мы сегодня не идём. Я закажу пиццу. И вино. Много вина. И ты мне расскажешь всё. От начала до конца. Без утайки.
— Ник...
— Без утайки, Аврора. Или я сама пойду к этому твоему Моретти и выскажу ему всё, что думаю о людях, которые таскают пистолеты в клинику.
Аврора посмотрела на подругу. Та стояла, уперев руки в бока, с вызовом в глазах, и в этом вызове было столько жизни, столько ярости, что Аврора вдруг улыбнулась. Впервые за три дня.
— Ты сумасшедшая, — сказала она.
— Знаю. — Николь достала телефон, начала набирать номер пиццерии. — Но ты меня любишь.
— Люблю.
— Тогда рассказывай. А я пока закажу ту пиццу, где четыре вида сыра, потому что нам обеим нужно что-то, что нельзя испортить.
Аврора откинулась на спинку дивана, подтянула колени к груди и начала рассказывать. Сначала тихо, сбивчиво, потом всё быстрее, освобождаясь от груза, который тащила на себе.
А Николь слушала, не перебивая, и в глазах её горел огонь, который не предвещал ничего хорошего для тех, кто посмел приставить пистолет к её лучшей подруге.
---
— И ты ему сказала «терпи»? — Николь поперхнулась вином, закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони. — Господи, Рора. Ты сказала «терпи» главе мафии?
— Я не знала, кто он, — в который раз повторила Аврора, чувствуя, как щёки начинают гореть от вина или от смущения.
— Но потом узнала. И всё равно оставила визитку.
— Я не оставила. Я положила в ящик.
— В ящик, на рабочем столе, где она будет ждать тебя каждый день. — Николь отставила бокал, повернулась к подруге на диване, поджав ноги. — Рора, ты же понимаешь, что это не просто «спасибо». Это приглашение.
— Приглашение?
— Конечно. Он мог прислать деньги через кого угодно. Мог перевести на счёт. Мог просто забыть и не вспоминать. Но он прислал визитку. С номером. Он хочет, чтобы ты позвонила. Или пришла. Он хочет видеть тебя.
— Откуда ты знаешь?
— Я женщина, — Николь ткнула себя в грудь. — И я знаю мужчин. Особенно таких. Он не просто благодарит. Он проверяет, как ты отреагируешь. И заодно — хочет увидеть тебя снова.
Аврора молчала. Пальцы крутили край свитера.
— Это опасно, — сказала она.
— Очень. — Николь кивнула. — Но это не значит, что тебе не хочется.
Аврора подняла глаза.
— Я не...
— Не ври мне. — Голос Николь стал мягче, но не потерял твёрдости. — Ты говорила о нём три дня. Ты помнишь, как он выглядел, даже когда он был в бреду. Ты оставила его визитку, хотя должна была порвать её сразу. Тебе интересно. И это нормально.
— Нормально? — Аврора усмехнулась, но усмешка вышла нервной. — Ник, он мафиози. Его, возможно, разыскивает полиция. Он... он опасен.
— Я не говорю, что тебе нужно бежать к нему в объятия. — Николь взяла её за руку. — Я говорю, что ты не должна себя обманывать. Ты чувствуешь что-то. Какое-то притяжение. И если ты будешь делать вид, что его нет, ты наделаешь глупостей.
— Каких глупостей?
— Например, пойдёшь к нему сама, без подготовки, без плана, потому что тебя будет грызть любопытство. — Николь посмотрела на неё серьёзно. — Если ты решишь с ним встретиться — скажи мне. Я придумаю, как тебя прикрыть.
— Ты не можешь прикрыть меня от Моретти.
— Могу попробовать. — Николь усмехнулась. — У меня есть знакомый в полиции. Бывший. Он знает, как работают эти семьи. Я поговорю с ним.
— Нет! — Аврора резко выпрямилась. — Никакой полиции. Если они узнают, что я кого-то вызывала...
— Я не дура. Я просто узнаю информацию. Чтобы ты знала, с кем имеешь дело.
Аврора смотрела на подругу, и внутри всё сжималось от страха. Не за себя — за неё. За Николь, которая всегда лезла туда, куда не просят, и умудрялась выходить сухой из воды, но в этот раз ставки были слишком высоки.
— Обещай мне, — сказала Аврора, — что ты не будешь ничего делать без меня.
— Обещаю.
— Клянись.
— Клянусь своей коллекцией туфель. — Николь приложила руку к сердцу. — Самое дорогое, что у меня есть.
Аврора невольно улыбнулась.
— Идиотка.
— Знаю. — Николь потянулась за бутылкой вина, разлила остатки по бокалам. — За то, чтобы мы не влипли в ещё большие неприятности, чем уже есть.
— За это не пьют, — сказала Аврора, но бокал взяла.
— Пьют. За всё пьют. — Николь чокнулась, сделала глоток и добавила тише: — И за то, чтобы этот красивый мафиози оказался не таким уж плохим парнем. А то у нас обеих давно не было нормальных мужчин.
Аврора поперхнулась вином, закашлялась, а Николь уже смеялась — громко, заразительно, так, что за окном, наверное, было слышно.
И в этом смехе, в этом тепле, в этой дурацкой субботней пицце с четырьмя сырами было что-то такое, что делало мир чуть менее страшным. Даже если за окном ждал Палермо, а в ящике стола в клинике лежал конверт с именем, которое она боялась произносить вслух.