4
Вилла Моретти, Палермо, 6:47 утра
Свет пробивался сквозь тяжелые шторы тонкими полосками, ложился на паркет золотистыми нитями. В комнате пахло антисептиком, кровью — той, что уже въелась в ткань, и мужским потом. Сальваторе лежал на кровати, поверх одеяла, в одной расстегнутой рубашке. Повязка на боку пропиталась розоватым, но кровь больше не сочилась. Он не спал уже часа два — просто лежал, смотрел в потолок и слушал, как дом просыпается.
Где-то внизу хлопнула дверца шкафа. Мать гремит кастрюлями. Отец, наверное, уже в кабинете, делает вид, что утренний кофе — это важное совещание.
И голоса. Доминик о чем-то спорит с Каем в коридоре. Сальваторе не разбирает слов, но интонацию улавливает: брат взбешен. Кай, как всегда, спокоен, но отвечает коротко, рублено — значит, тоже на пределе.
Дверь открылась без стука.
Доминик влетел в комнату, и даже в полумраке было видно, как у него ходят желваки. Волосы взъерошены, футболка наизнанку — одевался в спешке, даже не заметил. Кай остался в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.
— Ты совсем охренел? — Доминик подошел к кровати, уперся кулаками в матрас, навис над братом. — Серьезно? Ты мне скажи сейчас: ты совсем охренел?
— Доброе утро, — спокойно ответил Сальваторе, даже не пытаясь приподняться.
— Какое, нахуй, доброе утро?! — Доминик выпрямился, прошелся по комнате, развернулся. — Я узнаю, что на тебя напали, что ты где-то полчаса мотался по городу с дыркой в боку, что Кай притащил тебя к какой-то бабе в клинику, потому что ты запретил ехать к нашим врачам! И мне об этом сообщает мать, которая услышала, как ты стонешь в ванной в четыре утра!
Сальваторе поморщился. Не от слов — от движения, когда попытался опереться на локоть. Боль стрельнула в бок, острая, как нож.
— Тише, — сказал он. — Мать услышит.
— Да пошла она, мать твоя... — Доминик осекся, шумно выдохнул, потер лицо ладонями. Подошел к кровати, сел на край, аккуратно, чтобы не тряхнуть. — Сальво. Ты меня пугаешь, понял? Когда Кай звонит и говорит «он ранен», у меня земля из-под ног уходит.
— Я в порядке.
— Ты в порядке? — Доминик кивнул на повязку. — Тебя подстрелили. Не в плечо, не в руку — в корпус. На вылет, да, но ты мог сдохнуть по дороге, пока тащился к этой своей... к кому вы вообще поехали?
— К врачу, — подал голос Кай из дверного проема. — В частную клинику. Ближайшая, где можно было войти без вопросов.
— И ты повез его к первой попавшейся? — Доминик обернулся к Каю. В голосе — холод, которого обычно не было в разговорах с телохранителем.
— Она была единственной, кто не заорал и не побежал звонить в полицию, — ответил Кай спокойно. — Сделала всё чисто. Швы ровные. Рана обработана. Если не будет инфекции — через две недели забудет.
— Если не будет инфекции, — передразнил Доминик. — А если будет? Если эта твоя докторша окажется дурой и занесет грязь?
— Она не дура, — сказал Сальваторе.
Доминик замер. Повернулся к брату медленно, как в замедленной съемке.
— Что ты сказал?
— Она не дура. — Сальваторе смотрел в потолок. — Руки уверенные. Работала быстро. И не тряслась.
— О, — Доминик откинулся на спинку кровати, уставился на брата. — О-о-о. Я знаю этот тон. Это тот самый тон, которым ты говоришь о вещах, которые тебя зацепили. Сальво...
— Закрой рот.
— Это та девушка, — Доминик ткнул в него пальцем. — Из клуба. Это она, да? Та самая, которую ты просил Кая найти. Докторша. Аврора. Она тебя зашивала.
Сальваторе промолчал. Смотрел на полоски света на потолке.
— Господи Иисусе, — Доминик встал, прошелся по комнате, запустил пальцы в волосы. — Ты специально, да? Ты специально решил сегодня меня добить. Сначала пуля, теперь это. Ты серьезно? Она тебя зашивала, а ты лежал и думал, какие у нее глаза?
— Я лежал и думал, не отключусь ли я от потери крови, — сухо ответил Сальваторе.
— Врешь, — Доминик остановился, упер руки в бока. — Ты врешь мне. Я тебя знаю. Ты даже под пулями умудряешься думать о том, что тебе интересно. А она тебе интересна. Очень.
— Доминик.
— Что «Доминик»? — Он подошел ближе, понизил голос, но не убрал напора. — Ты хоть понимаешь, что она теперь в курсе? Она видела твое лицо, она знает, что ты ранен. Если она пойдет в полицию...
— Не пойдет.
— Откуда ты знаешь?
Сальваторе наконец повернул голову, посмотрел на брата в упор. В голубых глазах не было сомнений.
— Она врач. Она поклялась помогать. И она не из тех, кто бегает стучать. Я видел ее глаза. Она не испугалась. Ну, испугалась, но не так, как все. Она смотрела на рану, а не на пистолет.
Доминик выдохнул, опустился на стул у кровати. Некоторое время молчал, обхватив колени руками.
— Ты влип, — сказал он наконец. Не зло. Почти с сочувствием. — Ты, блядь, влип по-крупному.
— Я ранен, а не влюблен.
— Разница не такая большая, как ты думаешь. — Доминик усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Ладно. Что с теми, кто в тебя стрелял?
— Кай разбирается.
— Я разберусь, — поправил Кай из дверного проема. — Уже есть имя. Конкуренты из Трапани. Решили, что порт — их территория.
— Умные, блядь, — Доминик покачал головой. — Ладно. С этим я сам. А ты, — он кивнул на Сальваторе, — лежи. Мать уже в курсе, что ты «простудился» и будешь дома пару дней. Отец яйца открутит, если узнает, что ты под пули полез.
— Отец сам в мое время так делал.
— Вот пусть и вспоминает молодость, а ты лечись. — Доминик встал, поправил футболку и вдруг, уже в дверях, обернулся. — Кстати. А она красивая?
Сальваторе закрыл глаза.
— Доминик.
— Я просто спросил. Докторша твоя. Красивая?
— Выйди.
— Красивая, значит, — Доминик хмыкнул. — Ладно, отдыхай, Ромео. Кай, пошли. Пусть полежит, помечтает о голубоглазой докторше.
— У нее карие глаза, — тихо сказал Сальваторе.
Доминик замер на пороге. Повернулся медленно, с выражением лица человека, который только что выиграл в лотерею.
— Карие, значит. — Он кивнул, сдерживая улыбку. — Запомним.
Дверь закрылась. В коридоре послышался приглушенный смех Доминика и короткое «заткнись» от Кая.
Сальваторе остался один. Он осторожно приподнял край повязки, посмотрел на швы. Ровные, аккуратные. Рука твердая. Он помнил, как она наклонялась над ним, как пахло от нее — не духами, а чем-то чистым, мыльным, аптечным. И как она сказала «терпи» — спокойно, будто не ему, а себе.
Он закрыл глаза, и перед ними снова встало ее лицо. Темные волосы, карие глаза, которые смотрели на него не как на мафиози, не как на монстра — как на человека, которому нужна помощь.
От этого становилось неспокойно. И от этого же хотелось узнать больше.
Он взял телефон с тумбочки, набрал сообщение Каю:
«Узнай, где работает. Адрес. График. И чтобы никто ее не трогал. Никто.»
Ответ пришел через минуту:
«Уже есть. Скину позже. Отдыхай.»
Сальваторе отложил телефон, уставился в потолок. Боль в боку пульсировала в такт сердцу, напоминая, что он жив. И что теперь, после этой ночи, у него есть еще одна причина оставаться живым.