Между властью и нежностью

Ночь в зале совещаний тянулась бесконечно. Тахир не смыкал глаз. Его лицо, освещенное догорающими факелами, казалось высеченным из камня. Он лично диктовал приказы, следил за картой и принимал гонцов, чьи лошади падали от усталости у ворот дворца.

Внутри него все кипело от ярости на врага и от невыносимой тоски по Алви. Каждый час задержки ощущался как предательство. Но к утру ситуация начала меняться. Благодаря жестким и точным приказам Падишаха, подкрепление прибыло вовремя. Засада в узком ущелье застала противника врасплох.

Наступил полдень следующего дня. Солнце стояло в зените, нещадно паля стены Солемира. Тахир все еще был в кабинете, когда двери распахнулись, и на пороге появился командующий северным гарнизоном. Он был в доспехах, покрытых темными пятнами, а в руках держал окровавленный сверток — знамя поверженного врага.

— Мой Падишах! — Командующий низко склонился, почти касаясь лбом пола. — Добрые вести. Вражеский отряд полностью устранен. Те, кто осмелился напасть на наши земли, убиты до единого. Ущелье зачищено, угрозы больше нет.

Тахир медленно поднялся. Напряжение, державшее его тело больше суток, начало отпускать, но на смену ему пришла тяжесть.

— Хорошо, — коротко бросил он, даже не взглянув на трофей. — Наградите отличившихся. Свободны.

Когда все вышли, Тахир тяжело опустился в кресло. Враги устранены. Мир восстановлен. Но теперь перед ним стояла задача куда более сложная, чем любая битва. Он знал, что Алви провел эту ночь в ожидании. Он знал, какую рану нанесло его отсутствие.

В это время Алви сидел в своих покоях. Он не выходил к завтраку, сославшись на недомогание. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени от бессонной ночи. Он давно сменил оранжевый шелк на простое закрытое платье темного цвета, словно закрываясь от всего мира.
Дарий бесшумно вошел в комнату, склонившись в поклоне.

— Мой господин, пришла весть из зала совещаний. Вражеский набег отражен, все нападавшие убиты. Падишах всю ночь руководил обороной.

Алви даже не вздрогнул. Горькая обида и ревность, мучившие его ночью, превратились в холодный пепел.
— Вот как? Значит, была война... — тихо произнес он, не глядя на слугу.

В глубине души ему стало немного легче от того, что Тахир не был у наложников, но обида все равно никуда не ушла. Падишах мог прислать весточку. Мог найти секунду, чтобы предупредить. Но он выбрал молчание. Для Алви это значило одно: в иерархии ценностей Тахира он все еще стоял где-то далеко после мечей, карт и границ.

— Дарий, приготовь мои вещи для прогулки в дальнем саду, — сухо приказал Алви. — Я не хочу никого видеть. Особенно если кто-то решит прийти с извинениями.
Он встал, расправляя плечи и вновь надевая маску равнодушного принца.

Солнце уже перевалило за полдень, заливая Солемир ослепительным светом, когда Алви наконец решил покинуть душные стены своих покоев.

— Дарий, — негромко позвал он.
Верный слуга, который всё это время тенью стоял у дверей, немедленно склонился в глубоком поклоне, касаясь рукой груди.

— Я здесь, мой господин.
— Мы  в самый дальний его уголок, где нет лишних ушей. И проследи, чтобы никто из охраны не следовал за нами слишком близко. Я хочу тишины.

Алви шел по коридорам дворца, и его походка была безупречной, как и всегда. Слуги, встречавшиеся на пути, замирали и низко кланялись, но Алви не удостаивал их даже взглядом. Его лицо было бледным и холодным, словно высеченным из драгоценного камня. Он сменил вчерашний яркий наряд на закрытое платье глубокого синего цвета, которое словно подчеркивало его отчужденность.

Воздух здесь был напоен ароматом цветущих апельсиновых деревьев, но Алви это не радовало. Он шел по узким тропинкам, мимо фонтанов, чье журчание сегодня казалось ему издевательски веселым. Амур бесшумно следовал за ними, чутко прижимая уши.

— Господин, — Дарий заговорил первым, когда они оказались в тени густых зарослей жасмина. — Вести подтвердились. Враги на границе убиты. Говорят, Падишах не выпускал меча и пера из рук до самого рассвета, пока не убедился, что угроза миновала.

Алви резко остановился и обернулся к слуге. Его глаза, опухшие от ночных слез, вспыхнули гневом.

— И что с того, Дарий? — голос его дрожал от сдерживаемой обиды. — Разве это оправдывает его молчание? Разве за всю ночь он не нашел и мгновения, чтобы отправить ко мне мальчика-слугу с парой слов? Нет. Он просто забыл.
Омега отвернулся, глядя на то то, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву.

— Ты говорил вчера о наложниках... И знаешь, в чем ирония? Даже если бы он был с ними, это не было бы так больно. Это означало бы, что он просто мужчина со своими слабостями. Но то, что он предпочел войну моему присутствию, не сочтя нужным даже предупредить... Это значит, что я для него лишь красивая кукла, которая должна сидеть на полке и ждать своего часа.

— Мой господин, Альфы видят мир иначе, — попытался вставить Дарий, снова кланяясь.

— Довольно, — отрезал Алви. — Я не хочу слышать оправданий. Я провел всю ночь в слезах, представляя его в чужих объятиях, и ни  в одной его мысли не нашлось места для меня.

Алви присел на каменную скамью, скрытую в тени вьющихся роз. Он чувствовал себя опустошенным. Ревность, мучившая его ночью, сменилась горьким осознанием: в этом огромном, суровом дворце он всё еще чужой.

В это время со стороны дворца послышались быстрые, тяжелые шаги. Слуги на входе в сад поспешно склонились, не смея поднять глаз. Тахир, всё еще  с темными кругами под глазами  стремительно шел по следу своего супруга. Он не спал больше суток, он только что отправил сотни людей на смерть, но сейчас его вел единственный страх — страх увидеть холод в глазах Алви.

Тахир замер в нескольких шагах от скамьи. Его тяжелое дыхание эхом отдавалось в тишине сада.

Алви не обернулся. Он продолжал смотреть на застывшую гладь небольшого пруда, но его спина напряглась, а пальцы крепко сжали ткань синего платья.

— Алви... — голос Тахира прозвучал хрипло, надломленно.

Омега медленно поднялся. Он повернулся к мужу, и его взгляд был холоднее, чем лед на вершинах гор . Он окинул Тахира быстрым, колючим взглядом — от пыльных сапог до утомленных глаз.

— Падишах вернулся с победой? — голос Алви был ровным, лишенным всяких чувств. — Поздравляю. Должно быть, истребление врагов принесло вам куда большее удовлетворение, чем обещанный вечер.
Тахир сделал шаг вперед, протягивая руку, но тут же опустил её, заметив, как вздрогнул Алви.

— На границе случилась беда, — быстро заговорил Тахир, пытаясь оправдаться. — Нападение было внезапным. Если бы я не отдал приказы в ту же минуту, к утру горели бы наши деревни. Я не мог..

— Вы могли прислать слугу, — перебил его Алви. Его голос дрогнул, и он тут же сжал губы, стараясь сохранить маску безразличия. — Одна фраза, Тахир. Всего одна фраза, чтобы я не сидел в темноте, считая часы. Чтобы я не гадал, в чьих руках вы сейчас находитесь и почему ваши клятвы забыты так быстро.

Тахир нахмурился, в его глазах промелькнула боль.

— О чем ты говоришь? В чьих руках? Алви, я был в зале советов, я не смыкал глаз, пытаясь спасти страну!

— Я тоже не смыкал глаз,  — выкрикнул Алви, и его сдержанность наконец треснула. — Дарий сказал мне, что, возможно, Вы решили провести время с наложниками. И знаете, что самое страшное? Я верил этому. Потому что это было бы понятнее, чем то, что вы не удосужились предупредить меня .Я даже не знал где вы ,кто вторгся на нашу землю. Я что чужой?

Тахир застыл, пораженный этими словами. Он посмотрел на Дария, который тут же низко склонил голову, а затем снова на Алви.

— Ты  думал, я променял тебя на кого-то другого? — тихо спросил Тахир. Он подошел вплотную, не обращая внимания на сопротивление омеги, и взял его за плечи. — Посмотри на меня . Я не спал, потому что думал о тебе в каждую секунду этой проклятой ночи! Я ненавидел этих врагов за то, что они украли у меня часы рядом с тобой!
Алви попытался оттолкнуть его, его глаза наполнились слезами, которые он так старался скрыть.

— Пустите... От вас  ужасно пахнет , вам не нужна любовь, Тахир. Зачем вы лгали мне о молитвах? Зачем заставляли ждать? Мое влюбленное сердце ныла от боли.
— Я не лгал! — Тахир почти зарычал, прижимая Алви к себе, не давая вырваться.

— Я так ждал... — голос Алви сорвался, и он попытался оттолкнуть Тахира. — Я подготовил всё, я открыл вам душу, а вы просто не пришли! Вы оставили  меня один на один с тишиной и насмешками слуг!

Тахир резко отпустил его, и его лицо, мгновение назад полное раскаяния, вдруг стало жестким. Он сделал шаг назад, и в его взгляде вспыхнуло негодование.

— Насмешки слуг? Тишина? — голос Падишаха стал низким и опасным. — Алви, ты хоть понимаешь, о чем ты сейчас говоришь? На северной границе лилась кровь. Мои люди умирали на заставах, пока ты выбирал свой наряда!

— Я пригласил вас ! Вы обещали! — выкрикнул Алви, его щеки пылали от обиды.
— Да, я обещал! — Тахир ударил кулаком по ладони, и этот звук прозвучал как выстрел. — Но я Падишах! Мой долг — защищать этот народ, каждую семью в этом эмирате. Ты считаешь, что я должен был бросить своих воинов на растерзание врагу, чтобы сидеть здесь и слушать твою арфу? Это не просто глупо, Алви, это эгоистично. Ты требуешь любви, когда на кону стоят жизни тысяч людей!

Алви замер, пораженный этими словами, как пощечиной. Его глаза расширились, а дыхание перехватило.

— Эгоистично? — прошептал он, и его голос задрожал от гнева. — Значит, мое желание увидеть мужа, который клялся мне в верности, — это эгоизм? Я не просил вас бросать армию. Я просил одного слова! Одной весточки! Но для вас  я — пустое место, когда пахнет войной. Вы такой же, как ваш отец, Тахир. В вашем  сердце нет места для человека.

Тахир сузил глаза, и в них блеснул опасный огонь. Сравнение с отцом ударило в самое больное место.

— Если ты думал, что вышел замуж за бродячего поэта, который будет воспевать твои волосы, пока враг жжет наши дома, то ты ошибся страной! — рявкнул Тахир. — В Солемире правитель сначала защищает землю, а потом нежится в покоях. Я всю ночь решал, кого отправить на смерть, чтобы ты мог здесь спокойно гулять по саду. И теперь я слышу упреки?

— Тогда возвращайтесть  к себе  — Алви вскинул подбородок, его лицо превратилось в ледяную маску. — Раз я для вас  лишь обуза и эгоист, не тратьте на меня свое драгоценное время. Идите , убивайте , командуйте! А я больше не сделаю ни шага вам  навстречу. Никогда.

— С удовольствием! — Тахир резко развернулся, едва не задев плечом Дария, который в ужасе вжался в кусты.

Дарий стоял, не смея пошевелиться, его лицо побледнело от ужаса и стыда. Он видел, как Алви, еще минуту назад гордый и гневный, вдруг начал оседать на скамью. Слуга проклинал себя за те слова о наложниках, которые вчера сорвались с его языка. Он хотел как лучше, хотел подготовить господина к худшему, но в итоге лишь подлил масла в огонь их самой страшной ссоры.

— Господин мой, простите… — прошептал Дарий, падая на колени. — Я не должен был говорить тех слов. Я грешник, я ошибся. Падишах действительно был на войне, а я…

Алви его не слышал. Весь мир вокруг него начал кружиться. Гнев, ревность, бессонная ночь и эти тяжелые слова Тахира об эгоизме слились в один тяжелый ком, который подкатил к горлу. Лицо омеги стало мертвенно-бледным, на лбу выступила холодная испарина.

— Дарий… воды… — с трудом выдавил Алви, хватаясь рукой за край каменной скамьи. — Принеси скорее… мне дурно.
Слуга, вскочив, бросился в сторону дворца так быстро, как только мог.

Как только шаги Дария стихли, Алви больше не мог сдерживаться. Его тело содрогнулось. Он едва успел отвернуться к кустам роз, как его начало рвать. В желудке ничего не было, кроме горькой желчи и вчерашних нереализованных надежд. Горло обжигало, а перед глазами плыли черные пятна.

Когда приступ немного утих, Алви бессильно опустился прямо на землю, прислонившись спиной к холодному камню скамьи. Он тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. В этот момент он почувствовал странную, тянущую боль внизу живота. Она не была острой, но заставила его замереть от испуга.

— Только не это… — прошептал он, прижимая ладонь к животу. — Пожалуйста, только не сейчас.
Боль пульсировала, отдаваясь во всем теле. Алви казалось, что он разваливается на части: его выгнали из сердца любимого человека, его назвали эгоистом, а теперь еще и собственное тело решило его предать. Он сидел на земле  совершенно опустошенный, глядя на дрожащие руки.

Рядом послышался тихий шорох. Амур подошел к хозяину и осторожно лизнул его холодную руку, чувствуя, что Алви сейчас плохо как никогда. Омега закрыл глаза, из которых снова потекли слезы, но на этот раз это были слезы не от гнева, а от полного бессилия и физической боли.
Дарий бежал обратно с серебряным кубком в руках, еще не зная, что за время его отсутствия состояние Алви стало по-настоящему пугающим.

Дарий примчался назад, задыхаясь и расплескивая воду из кубка. Увидев Алви, сидящего прямо на земле, бледного и дрожащего, он едва не выронил серебро из рук.
— Господин! О небо, Вам совсем худо! — Дарий бросился к нему, пытаясь помочь подняться. — Я немедленно пошлю за лекарем, нужно позвать лекарей Падишаха.

— Нет! — Алви резко перехватил его руку. Пальцы омеги были ледяными, но хватка оказалась неожиданно крепкой. — Стой. Никаких лекарей. Никого.

— Но Вас тошнит, вы едва держитесь на ногах! — взмолился слуга, глядя на пятна желчи на траве. — А если это серьезно?

Алви с трудом сделал глоток воды, чувствуя, как она неприятно обжигает горло. Боль внизу живота затихла, превратившись в тяжелый, ноющий гул. Он глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь.

— Ты не понимаешь, Дарий, — прошептал Алви, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Он только что назвал меня эгоистом. Он считает, что я думаю только о себе и своих удобствах, пока страна воюет. Если сейчас во дворец придет лекарь, Тахир решит, что я устроил это нарочно. Что я притворяюсь слабым, чтобы вызвать у него жалость после ссоры.

— Падишах не может быть так жесток... — начал было Дарий.
— Может! — Алви горько усмехнулся, прикрыв глаза. — В его глазах я теперь капризный принц, который мешает ему править. Я не дам ему повода презирать меня еще больше.

С помощью Дария Алви медленно поднялся. Колени всё еще подгибались, а в голове неприятно шумело. Он аккуратно расправил складки синего платья, скрывая дрожь в руках. Лицо его снова стало неподвижным, словно маска, хотя в глубине глаз застыла невыносимая мука.
— Помоги мне дойти до покоев, — приказал он. — Мы пойдем медленно, через малый сад. Если кто-то встретится — я просто устал от жары. И запомни, Дарий: если хоть одно слово о том, что мне было плохо, дойдет до Тахира или до лекарей... я тебе этого не прощу.

Они пошли к дворцу. Алви опирался на руку слуги, стараясь ступать твердо, хотя каждый шаг отдавался глухой пульсацией в животе. Амур шел рядом, прижимаясь к его ногам, словно пытаясь поддержать своего хозяина.

На  душе всё еще полыхало пламя. Несмотря на жестокие слова Тахира, несмотря на его холодный тон и обвинения, Алви с ужасом понимал — он не может перестать его любить. Эта любовь теперь ощущалась как тяжелая цепь, которую невозможно сбросить.
Когда они вошли в прохладу малых покоев, Дарий осторожно усадил господина на тахту и подложил под спину мягкие подушки. Он видел, как дрожат губы Алви, и как тот тщетно пытается сохранить гордое выражение лица.

— Господин мой, — Дарий тихо опустился на ковер рядом, не сводя с Алви преданного взгляда. — Не корите себя. И не думайте, что это конец.

Алви горько покачал головой, глядя в окно на заходящее солнце.
— Он назвал меня эгоистом, Дарий. Он видит во мне лишь помеху для своих великих дел.

— Это лишь слова, сказанные в пылу гнева и усталости, — мягко произнес Дарий, накрывая холодную ладонь господина своей. — Послушайте меня .Между супругами, которые по-настоящему дорожат друг другом, часто случаются такие разлады. Чем сильнее чувства, тем больнее они ранят. Падишах не спал, он видел смерть, его разум сейчас затуманен войной. А ваше сердце было полно надежд. Вы просто столкнулись, как две бури.
Алви поднял на него глаза, в которых блеснули слезы.

— Ты правда так думаешь?
— Я уверен в этом, — Дарий тепло улыбнулся. — Вы любите его, и эта любовь дает вам силы сейчас терпеть эту боль. И он любит вас, просто Альфы иногда забывают, что мир не ограничивается картами и сражениями. Пройдет время, гнев остынет, и он поймет, какую драгоценность обидел. Такие ссоры — лишь испытание. Они делают союз крепче, если в нем есть истинное чувство. А оно у вас есть, я видел это сегодня в его глазах, когда он искал вас в саду.

Алви глубоко вздохнул, и это был первый спокойный вздох за последние сутки. Слова слуги немного уняли дрожь в теле. Он всё еще чувствовал слабость, и живот неприятно ныл, но в сердце поселилась крошечная искра надежды.

— Возможно, ты прав, — прошептал Алви, закрывая глаза. — Но я не пойду к нему первым. Я буду ждать, пока он сам поймет, что долг перед страной не отменяет долга перед тем, кому он обещал стать домом.

— И это правильно, господин, — одобрил Дарий. — А сейчас Вам нужно отдохнуть. Я заварю Вам крепкий чай из трав, чтобы успокоить желудок, и никто не узнает о вашей слабости.

Алви кивнул и откинулся на подушки. Амур запрыгнул на край тахты и свернулся в ногах, согревая своего хозяина.   Алви любил Тахира, и эта любовь, болезненная и сложная.

Ночь опустилась на Солемир, принеся с собой долгожданную прохладу, но не покой. В покоях Алви горела лишь пара свечей. Омега лежал на тахте, укрытый легким шелковым покрывалом. Несмотря на пережитую слабость и тошноту, внезапно он почувствовал сильное чувство голода, какого не ощущал уже давно.

— Дарий, — негромко позвал он.
Слуга, который как раз поправлял занавеси, тут же подошел ближе и поклонился.
— Да, мой господин?
— Я очень голоден. Принеси мне запеченных перепелок с пряностями и парочку тех спелых персиков, что привезли утром.

Дарий на мгновение замешкался, в его глазах отразилось беспокойство. Он помнил, как совсем недавно его господина рвало в саду.
— Конечно, я всё исполню, — тихо ответил он. — Но позвольте спросить... как ваш живот? Не станет ли вам снова дурно от такой пищи?
Алви приложил ладонь к животу, прислушиваясь к ощущениям. Боль никуда не исчезла — она затаилась где-то глубоко, напоминая о себе тупой, тянущей пульсацией.

— Чуть побаливает, — честно признался Алви, — но это терпимо. Кажется, теперь мне просто нужно набраться сил. Иди, и постарайся, чтобы никто не видел, как ты несешь еду в такой поздний час.

Дарий еще раз поклонился и бесшумно вышел из комнаты.
В это же время в другом крыле дворца, в своем кабинете, сидел Тахир. Перед ним всё так же лежали карты и отчеты о победе на границе, но он не видел на них ни единого слова. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на пламя свечи.
Тишина кабинета давила на него. Перед глазами стояло лицо Алви в саду — бледное, с застывшими слезами в глазах и этой невыносимой ледяной маской, которую омега надел после его жестоких слов.
«Эгоистично», — эхом пронеслось в голове Тахира.
Он сжал кулаки так, что затрещали суставы. Как он мог сказать такое? Тому, кто ждал его всю ночь, кто готовил для него вечер, кто открыл ему свое сердце? Тахир ненавидел себя в этот момент. Он понимал, что сорвал свою усталость и ярость на самом дорогом человеке. Алви не просил его бросать страну — он просил лишь внимания, одного слова, которое подтвердило бы, что он важен.
— Я повел себя как последний глупец, — прошептал Тахир в пустоту.
Он вспомнил слова Алви об отце. Эта рана была глубокой, но Тахир знал: он сам дал повод для такого сравнения. Он снова стал холодным правителем, для которого люди — лишь пешки на карте. Но Алви не был пешкой. Он был его душой.

Падишах резко поднялся. Его решение было твердым. Он не мог ждать до утра. Каждый час этого молчания только увеличивал пропасть между ними. Ему было плевать на свой статус и гордость правителя.
Он вышел из кабинета, на ходу приказывая страже не следовать за ним. Ему нужно было увидеть Алви. Ему нужно было вымолить прощение, даже если омега прогонит его прочь.

Тахир стремительно шел по темному коридору, когда из-за поворота показался Дарий. В руках слуга бережно нес серебряный поднос, от которого исходил аппетитный аромат запеченных перепелок и свежих фруктов. Увидев Падишаха, Дарий вздрогнул и едва не выронил ношу, поспешно склонившись в самом глубоком поклоне.

— Мой Падишах. — прошептал он, стараясь не шуметь посудой.
Тахир остановился прямо перед ним. Его взгляд упал на еду.
— Это для него? — голос Альфы был тихим, но в нем слышалось непривычное волнение.
— Да, мой господин... — ответил Дарий, не поднимая головы. — Господин  сильно проголодался и попросил принести ужин. Ему  нужно набираться сил.

Тахир на мгновение замер, глядя на поднос. Вина за утреннюю грубость нахлынула с новой силой. Он молча протянул руки и взял поднос из рук онемевшего от удивления слуги.

— Ступай, Дарий, — приказал Тахир. — И передай страже у дверей: никто, слышишь, никто не смеет входить в покои моего супруга до самого утра. Что бы ни случилось.

— Слушаюсь, мой Падишах, — Дарий еще раз поклонился, чувствуя, как на сердце становится чуть легче. Он видел, что в глазах правителя больше нет той ледяной ярости, только тревога.
Тахир дождался, пока слуга скроется в тени коридора, и подошел к тяжелым резным дверям. Он не стал стучать. Слегка толкнув створку плечом, он бесшумно вошел внутрь.

В комнате было полумрак. Алви полулежал на тахте, прикрыв глаза. Услышав шаги, он не оборачиваясь произнес:
— Дарий, ты быстро. Поставь поднос на столик, у меня совсем нет сил вставать.

Тахир молча прошел вглубь комнаты. Он поставил еду на низкий резной стол и замер, глядя на своего супруга. В свете единственной свечи Алви казался совсем хрупким и бледным, его рыжие волосы разметались по подушкам, а на лице всё еще читались следы недавних мук.
Алви, не дождавшись ответа, открыл глаза и резко приподнялся, когда увидел перед собой не слугу, а высокого, широкоплечего Альфу.
— Вы ... — выдохнул Алви, и его рука невольно прижалась к животу, который снова отозвался глухой болью.
— Я принес тебе ужин, душа моя, — тихо сказал Тахир, опускаясь на колено прямо перед тахтой, чтобы их глаза были на одном уровне. — И я пришел просить у тебя прощения, если ты сможешь его дать человеку, который был настолько слеп, что обидел самое дорогое, что у него есть.

Алви вздрогнул, услышав этот знакомый, глубокий голос. Сердце предательски забилось быстрее, но обида, копившаяся всё это время, еще крепко держала его в своих тисках. Он не мог так просто забыть те слова об эгоизме, ту тошноту в саду и холод одиночества.

Он медленно, демонстративно отвернулся к стене, натягивая край шелкового покрывала до самого подбородка. Его плечи мелко дрожали, а пальцы под одеялом судорожно сжались, когда живот снова пронзила тупая, тянущая боль.

Тахир, увидев эту реакцию, на мгновение замер. В любой другой ситуации его гордость Падишаха могла бы вскипеть, он мог бы решить, что омега просто капризничает, требуя излишнего внимания после государственной бури. Но сейчас, глядя на то, как Алви пытается отгородиться от него всем миром, Тахир почувствовал лишь щемящую нежность и вину.
Он придвинулся ближе, его колено коснулось края тахты.
— Душа моя... — нежно прошептал Тахир, и его голос был подобен бархату. — Солнце моё, не закрывайся от меня. Я знаю, что мои слова ранили тебя сильно.

Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел ладонью по огненным волосам Алви, рассыпавшимся по подушке.
— Мой прекрасный, мой нежный супруг... Посмотри на меня. Всего один взгляд. Я был безумцем, я был слеп от усталости и гнева. Я назвал тебя эгоистом, но на самом деле эгоистом был я, раз не смог оценить ту любовь, которую ты готовил для меня в этих покоях.

Алви продолжал молчать, хотя каждое «душа моя» заставляло его сердце плавиться. Тахир, чувствуя, что лед начинает трескаться, склонился еще ниже, почти касаясь губами уха Алви.

— Я пришел не как Падишах, — продолжал он, и в его голосе слышалась истинная мольба. — Я пришел как твой муж, который без тебя — лишь пустая оболочка. Ты — мой покой, мой дом. Прости меня, жизнь моя. Я клянусь, что больше никогда не поставлю твою нежность ниже своих карт. Ну же, Алви... посмотри на своего раскаявшегося альфу.  Я принес тебе ужин, я сам буду кормить тебя, только не молчи.

Тахир мягко взял его за плечо, пытаясь осторожно повернуть к себе. Он видел, как дрожат ресницы Алви и как тот закусил губу, боясь расплакаться прямо сейчас, в руках того, кто так сильно его обидел.

Сдерживать плотину чувств больше не было сил,  когда его глаза встретились с полным раскаяния взглядом Тахира, он просто сорвался. Слезы, которые он так долго прятал, хлынули из глаз нескончаемым потоком. С тихим, надрывным всхлипом он бросился в объятия мужа, обвивая его шею руками и прижимаясь так крепко, словно боялся, что тот снова исчезнет за дверями своего кабинета.

Тахир тут же подхватил его, прижимая к своей широкой груди, баюкая и согревая. Они сидели так долго, утопая в тишине и тепле друг друга. Алви, уткнувшись лицом в шею Падишаха, сквозь рыдания начал выплескивать всё, что накопилось в его душе:
— Мне было так страшно… — шептал он, захлебываясь слезами. — Я ждал, а вас всё не было. Я думал, вы смеетесь надо мной… Дарий сказал, что вы можете быть у наложников, и я чуть не сошел с ума от ревности! А потом в саду… эти слова… это было так больно, Тахир. Живот разболелся, мне было так плохо, а я не мог даже позвать на помощь, потому что боялся, что вы назовете меня слабым…

Тахир слушал этот сбивчивый, искренний поток жалоб, и его сердце сжималось от нежности. Он гладил Алви по спине, перебирал его рыжие пряди и находил это бесконечно милым — то, как его гордый омега сейчас, словно маленький ребенок, доверчиво жалуется ему на него же самого. Он целовал его в макушку, в мокрые щеки, вдыхая родной аромат жасмина.

Наконец, когда рыдания затихли, Тахир чуть отстранился, заглядывая в покрасневшие глаза супруга, и тихо, с надеждой спросил:

— Ты простил меня, душа моя?
Алви шмыгнул носом, вытирая слезы кончиками длинных рукавов, и посмотрел на него с такой безграничной любовью, что у Тахира перехватило дыхание.

— Тахир  я простил вас, — прошептал он, и в его голосе больше не было холода. — И вы… вы тоже простите меня. Я правда вел себя эгоистично, забыв, что на ваших плечах лежит судьба целого народа. Я просто так сильно скучал.

Тахир лишь крепче прижал его к себе, облегченно выдохнув.
— Нам обоим нужно учиться быть мудрее, мой ангел.
Он потянулся к подносу, который всё это время стоял рядом. Аромат перепелок напомнил Алви о том, как сильно он голоден. Его живот издал отчетливое урчание, и омега густо покраснел, прикрыв лицо руками.
— Кажется, кто-то действительно проголодался, — усмехнулся Тахир, пододвигая еду ближе.

Алви, отбросив всякую дворцовую этику и приличия , принялся за еду. Он с наслаждением ел  с  таким аппетитом и так искренне, что Тахир не мог оторвать от него глаз.

Алви брал кусочек пряной, запеченной перепелки, а следом — дольку сладкого, истекающего соком персика.

Падишах невольно приподнял бровь: в его понимании мясо и фрукты вперемешку были чем-то совершенно несочетаемым, почти кощунственным для изысканного вкуса. Он уже открыл рот, чтобы в шутку подразнить супруга, но тут же осекся.
«Нет, только не сейчас», — пронеслось в голове Тахира. Он вспомнил заплаканные глаза Алви и ту пропасть, что едва не разверзлась между ними. Обидеть своего омегу из-за такой мелочи сейчас было бы верхом безумия. Он лишь молча залюбовался тем, как на щеках Алви постепенно проступает здоровый румянец, а страх в его взгляде сменяется сытым спокойствием.

Амур, почуяв, что буря миновала, тоже получил свой черед. Тахир отдал леопарду оставшееся мясо, и зверь, довольно урча, принялся за трапезу прямо у их ног. Когда с ужином было покончено, Алви, окончательно разнеженный теплом и близостью мужа, почувствовал, как веки становятся тяжелыми.

— Устал, солнце? — прошептал Тахир, осторожно забирая у него пустой кубок.
Алви лишь слабо кивнул и прижался к плечу Альфы. Тахир бережно переложил его на подушки, укрывая мягким покрывалом. Он не ушел. Он сел в изголовье, позволяя голове Алви покоиться на своих коленях.

Прошло совсем немного времени, прежде чем дыхание омеги стало ровным и глубоким. Свеча догорала, наполняя комнату мягким, дрожащим светом. Тахир смотрел на спящее лицо супруга и не мог надышаться этой минутой. Без маски холодного принца Алви казался совсем юным и беззащитным. Его длинные ресницы подрагивали во сне, а губы были чуть приоткрыты.
Тахир склонился ниже, едва дыша, чтобы не разбудить. Он коснулся губами его лба, затем так же невесомо, словно крылом бабочки, поцеловал в кончик носа.
— Прости меня, мой нежный... — едва слышно выдохнул он, оставляя мягкий поцелуй на бархатной щеке Алви.