Между властью и нежностью

Ночь в Солемире была тихой, лишь сухой ветер пустыни иногда бился в тяжелые ставни. В покоях Тахира догорали свечи, наполняя комнату густым ароматом мускуса и тонкой, едва уловимой нотой ириса.

Тахир стоял у окна, расстегивая манжеты своей рубахи. Алви сидел на краю огромного ложа, его волосы огненным водопадом рассыпались по плечам. Тишина после недавней ссоры была натянутой, как струна.

— Завтра в полдень состоится совет с министрами и главами провинций, — произнес Тахир, не оборачиваясь. — Это будет большая встреча, прибудут даже те, кто редко посещает столицу. Ты будешь там со мной.

Алви поднял голову, его глаза сверкнули холодным недоумением.
— Зачем мне там быть, Тахир? — голос омеги звучал устало. — Вы сами очертили границы моей власти: гарем, кухня, счета за шелк. Мне запрещено вмешиваться в дела государства. Так зачем мне сидеть там, как безмолвная статуя, пока вы решаете судьбы земель?

Тахир медленно повернулся. Его лицо в полумраке казалось высеченным из гранита, а шрам — глубокой тенью.
— Потому что ты мой супруг, Алви. Это не вопрос твоего участия в спорах, это вопрос твоего статуса. Солемир должен видеть, что Падишах не один. Ты — мое отражение перед министрами. Вмешиваться в обсуждение указов ты не будешь, просто сиди рядом. Это твоя обязанность

Алви отвел взгляд, чувствуя очередную волну протеста, но спорить не стал.

На следующее утро Тахир отдал приказ Дарию: одежда супруга для совета должна быть иной. Никакой вызывающей открытости гарема.
Падишах хотел, чтобы министры видели в Алви не только красоту, но и неприступное величие.
Дарий подготовил наряд из тяжелого шелка глубокого сапфирового цвета. Кафтан был закрытым, с высоким воротником, расшитым серебром, но крой всё равно подчеркивал тонкую, изящную талию Алви. Вуаль была сделана из плотной, почти непрозрачной дымки.

Когда они вошли в зал заседаний, гул голосов мгновенно стих. Министры, сидевшие за длинным столом из черного камня, синхронно поднялись и склонились в глубоком полупоклоне. Тахир прошел к своему трону, ведя Алви за руку.

Заседание длилось часами. Речь шла о налогах, о передвижении легионов на востоке, о новых рудниках. Алви, лишенный права голоса, быстро почувствовал, как скука начинает туманить его сознание. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и от нечего делать начал изучать тех, кто вершил судьбу империи.

Его взгляд скользил по лицам: старый визирь Рамес, вечно протирающий очки; суровый генерал Хакан, чьи пальцы нервно барабанили по рукояти меча. Но один человек привлек его внимание.
Это был министр внутренних дел, человек по имени Омар. Он сидел чуть поодаль, в тени колонны. Пока другие министры жарко спорили о поставках зерна, Омар почти не смотрел на него. Его взгляд был прикован к Падишаху, но это не было обычное любопытство или восхищение. В его глазах читалось нечто холодное, расчетливое.

Алви заметил, как Омар периодически поправляет перстень на левой руке, а его губы подрагивают в едва заметной, почти брезгливой ухмылке всякий раз, когда Тахир отвечал на вопросы. Более того, когда слуга подносил министру воду, Омар едва заметно кивнул ему, и этот жест показался Алви слишком многозначительным для простого приказа.

Странное беспокойство шевельнулось в груди Алви. Он почувствовал, как ирис внутри него тревожно сжался. Этот человек не просто скучал — он ждал.
Алви бросил короткий взгляд на Тахира. Падишах был полностью поглощен докладом генерала и не замечал этой тонкой игры теней. Омега невольно выпрямил спину, его пальцы впились в ткань кафтана. Если ему запрещено говорить, значит, ему остается только одно — смотреть.

После окончания совета в зале еще долго стоял запах пыли и старых свитков, но Алви покинул его первым, едва Тахир дал знак о завершении. Он не проронил ни слова. Омега слишком хорошо знал своего мужа: если он заговорит о подозрительном погледе министра Омара, Тахир лишь нахмурится и напомнит, что государственные дела — это не место для «омежьих предчувствий».

Алви вернулся в гарем, стремясь смыть с себя тяжесть сапфирового кафтана и холод залы заседаний.
Спустя час он уже сидел в глубине сада, в тени плакучих ив, склонившихся над зеркальным прудом. На нем был легкий наряд из нежно-сиреневого шелка, который почти не скрывал движений, а вуаль была откинута. Перед ним стояла изящная арфа. Алви медленно перебирал струны, и меланхоличные звуки касарэльских мелодий разлетались по саду, смешиваясь с ароматом ириса и цветущих апельсинов.

Наложники, гулявшие неподалеку, старались не шуметь. После того, как Касим превратился из фаворита в чистильщика каминов, страх перед новым хозяином дворца стал осязаемым. Для них Алви перестал быть просто красивым дополнением к Падишаху — он стал силой, способной разрушить жизнь одним коротким приказом.

Один из наложников, юноша по имени Сахир, долго мялся у входа в беседку. Его тонкие пальцы нервно терли край шелковой туники. Наконец, преодолев ужас, он медленно подошел и пал ниц перед Алви, коснувшись лбом прохладного мрамора.

— Ваша Светлость... — его голос дрожал, как лист на ветру. — Молю, не велите казнить за дерзость.
Алви не перестал играть. Тонкая мелодия продолжала литься, создавая вокруг них стену из звука.

— Встань, Сахир, — негромко произнес он, не глядя на юношу. — Твои колени скоро покроются синяками, если ты будешь падать так каждый раз, когда я прохожу мимо.

Наложник поднялся, но голову не задрал, стоя в глубоком полупоклоне.
— Мы все видели, что стало с Касимом. Мы поняли... мы были глупы и слепы. Я пришел не просить милости, а присягнуть вам. Я живу в этом гареме три года. Я вижу и слышу то, на что Падишах не обращает внимания. Если вам нужны уши там, где стены имеют уши — я ваш раб.

Алви остановил руку на струнах. Последний аккорд медленно растаял в воздухе. Он повернул голову и внимательно посмотрел на Сахира. В его глазах не было жалости, только холодный расчет. Ситуация с министром Омаром на совете не выходила у него из головы, и преданный человек внутри гарема мог стать тем самым ключом, который Тахир так неосмотрительно оставил без присмотра.

— Ты рискуешь, Сахир, — произнес Алви, и аромат ириса вокруг него стал гуще. — Если Падишах узнает, что ты шепчешься со мной о делах, которые его не касаются, я не смогу тебя защитить. Ты уверен, что хочешь быть на моей стороне?

— Я лучше умру за вас, чем закончу как Касим, забытый всеми в саже, — твердо ответил юноша, наконец подняв глаза.
Алви едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была далека от доброты — в ней читалось начало новой, опасной игры.
— Хорошо. Тогда слушай внимательно. Мне нужно знать всё о министре Омаре. С кем он встречается за пределами совета, кто из наложников посещает его дом в качестве подарков Падишаха, и о чем говорят слуги, которые подносят ему вино. Ты должен узнать о чем он говорит с другими что пишет в своих письмах .

Алви, пребывая в своем обычном скверном расположении духа, решил сбежать от удушливой атмосферы гарема и бесконечной суеты слуг.
Сорвав с лица вуаль и оставив Дария позади, он долго бродил по запутанным переходам дворца, пока не оказался в его северной части. Здесь было прохладнее, а воздух пах старым камнем и сухими травами.

В центре заброшенного сада он увидел старика. Прежний Падишах сидел в тени огромного кедра. Алви, вопреки этикету, не стал склоняться в поклоне, а просто подошел ближе, звонко ступая золотыми браслетами.

— Выглядите так, будто ждете конца света, — бросил Алви, садясь на край мраморного фонтана напротив.
Старик поднял взгляд. Его глаза, выцветшие, но всё еще острые, внимательно изучили омегу.

— А ты, значит, тот самый подарок из Касарэля, которого мой сын называет своей душой? — старик усмехнулся, но в этой усмешке не было злобы к Алви. — У тебя колючий взгляд. Это хорошо. В этом доме нежные долго не живут.

— Ваш сын слишком много на себя берет, — фыркнул Алви, поправляя пояс на талии. — Но здесь красиво. Тише, чем в остальном дворце.
— Тишина — это всё, что мне осталось, — прохрипел старик. — Тахир запер меня здесь не ради моего покоя, а чтобы я не мозолил ему глаза. Он ненавидит меня, и эта ненависть — единственное, что делает его сильным. Он весь в своего папу... такой же упрямый и ослепленный чувствами.
Алви неожиданно для самого себя разговорился со стариком. Они болтали о Касарэле, о лошадях и о том, как глупо строить империи на песке. Старый правитель не видел в Алви врага; напротив, ему нравилась дерзость омеги.

Но каждый раз, когда разговор заходил о Тахире, воздух между ними холодел.
Пока Алви проводил время в северном крыле, Тахир был полностью погружен в дела. Он часами разбирал донесения с границ, спорил с казначеями и инспектировал гвардию. Его день был расписан по минутам, и за этой лавиной дел он не замечал, как за его спиной сплетается заговор.

Когда Алви вернулся в свои покои, его уже ждал Сахир. Юноша выглядел так, будто увидел призрака. Он плотно закрыл двери и бросился к ногам Алви.

— Ваша Светлость, беда... Я подслушал разговор Омара с его доверенными людьми. Он задумал страшное. На завтрашнем пиру он хочет отравить ваш напиток.
Алви лениво потянулся, рассматривая свои ногти.
—  Зачем ему моя смерть?
— Он хочет выставить это как несчастный случай  — зашептал Сахир. — Омар планирует, что после вашей смерти Тахир будет убит горем, и тогда он подсунет ему своего младшего сына, чтобы через него управлять Падишахом. А со временем... Омар хочет сам занять трон, избавившись и от Тахира.

Глаза Алви опасно сверкнули. «Бабочки» в животе, которые обычно трепетали от нежности, сейчас превратились в ледяных ос. Его бесило, что кто-то смеет претендовать на его место и на жизнь человека, который выбрал его среди сотен других.

Позже в покои вошел Тахир. Он не знал ни о дружеской беседе Алви с его отцом, ни о яде Омара. Он просто видел своего колючего, прекрасного супруга, и всё напряжение дня начало спадать.

— Ты сегодня опять пропадал где-то весь день, — негромко произнес Тахир, подходя к Алви. Он снял тяжелый пояс с мечом и отбросил его в сторону.

— Я изучал Ваши владения, Падишах. Они оказались скучнее, чем я думал, — ответил Алви со своей привычной грубостью, хотя сердце его забилось чаще.

Тахир подошел вплотную и положил руки на обнаженную талию Алви. Его ладони были горячими, а запах мускуса мгновенно окутал омегу.
— Хватит дерзить, — прошептал Тахир, притягивая его к себе. —    Где ты был?

— Там, где меньше всего змей, — уклонился от ответа Алви, упираясь ладонями в его широкую грудь.

Тахир не стал допытываться. Он просто обнял его, утыкаясь лицом в шею Алви. В этом жесте было столько собственнической нежности и скрытой усталости, что Алви на мгновение замер.

Он чувствовал, как сильно бьется сердце Тахира под его ладонями.
— Завтра будет тяжелый прием, — пробормотал Тахир, не выпуская его из объятий. — Будь рядом со мной. Мне нужно чувствовать, что ты здесь.

Алви прикусил губу. Он смотрел на сильные руки мужа и понимал: Тахир не видит угрозы. Он слишком уверен в своей силе. «Бабочки» в животе Алви теперь шептали о защите.

— Я буду рядом, — тихо сказал Алви, и его пальцы невольно зарылись в волосы Тахира. — И поверьте, Тахир... завтрашний вечер запомнится Вашему двору надолго.
Тахир поднял голову, глядя в глаза Алви с легкой улыбкой. Он накрыл губы омеги своими в глубоком, медленном поцелуе. Алви отвечал ему с какой-то яростной преданностью, скрытой за привычной резкостью. Он уже знал, что сделает. Он не позволит никому занять это место рядом с Падишахом.