Глава 7. Любимый Диас
"От любви до ненависти или от ненависти до любви, всего один шаг" - или одна глава...
Дождь превратился в сплошную стену, стирая границы между небом и землей. Красный зонт, который Оливия сжимала как свое последнее оружие, вдруг стал невыносимо тяжелым. В тот момент, когда Хавьер произнес свои слова о разрушении правил, внутри неё что-то окончательно надломилось. Это не был звук падения это был звук обрушения целой плотины, которую она строила последние часы, пытаясь отгородиться от боли, от него, от самой себя.
Силы покинули её тело так внезапно, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Оливия покачнулась, её колени подогнулись, и она рухнула прямо на холодный, мокрый асфальт, в самую гущу темной лужи. Красный зонт выскользнул из ослабевших пальцев и, подхваченный ветром, покатился по дороге, как подстреленная птица, оставляя её один на один со стихией.
Она сидела на коленях, низко опустив голову, и вода моментально пропитала её мешковатую худи, делая её тяжелой, как свинец. Но Оливия этого не чувствовала. Она чувствовала только огромный, раскаленный камень в груди, который наконец-то начал плавиться.
Хавьер не раздумывал ни секунды. Он не побоялся испачкать свои дорогие брюки о грязный асфальт. Он рухнул рядом с ней, почти накрывая её своим телом, и крепко, до боли в ребрах, прижал к себе.
В этот миг Оливия сдалась. Та холодная, жесткая маска ярости, которой она прикрывалась, чтобы не сойти с ума, треснула и осыпалась серым пеплом. Она больше не была «бронированным» подростком, готовым воевать со всем миром. Она была просто израненной девчонкой, которая нашла свое единственное убежище на плече у человека, которого должна была ненавидеть.
Она зарыдала. Это были не те тихие слезы, что текли в её темной комнате это был надрывный, исступленный плач, выходящий вместе с кислородом. Оливия уткнулась лицом в мокрую куртку Хавьера, пачкая её слезами и остатками надежды, пока он мерно покачивал её, шепча что-то неразборчивое прямо в макушку.
Они представляли собой странное, почти сюрреалистичное зрелище посреди пустой ночной улицы: двое промокших до нитки людей, затерянных в лужах и тумане, объединенных общим горем и безумной решимостью. Весь лоск Хавьера, вся его статусность и миллиарды отца смылись этим дождем. Остался только он, готовый защищать свою единственную ценность.
Оливия чуть отстранилась, её лицо было бледным, по нему ручьями стекала вода, а губы дрожали от холода и рыданий. Она посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах, опухших от слез, застыл самый главный вопрос в её жизни.
— Хави... — она всхлипнула, хватаясь за его мокрые рукава. — Ты же... ты же не предашь меня? Ты же и вправду любишь меня? Не ту куклу, которую нарисовали твои ищейки... а меня?
Хавьер замер. На его лице, обычно таком сдержанном и расчетливом, появилась слабая, удивительно теплая улыбка. Он не ответил сразу словами. Он медленно поднял руку ту самую, на которой под ногтями еще темнела запекшаяся сиена и мягко, кончиками пальцев, приподнял подбородок Оливии. Он заставил её смотреть прямо в его глаза, туда, где за завесой дождя горела стальная уверенность.
— Оли, я тебя люблю, — его голос был тихим, но он перекрывал шум ливня, проникая в самую душу. — Я тебя никогда не оставлю. Клянусь. Кто бы нам ни помешал мой отец со всей его властью или какой-то вор, решивший украсть наше время... Нас не разлучит даже смерть. Теперь мой мир там, где ты. И я сожгу всё остальное, если оно встанет у нас на пути.
В этот момент за ними, в окне второго этажа старого кирпичного дома, отодвинулась шторка.
Мама Оливии стояла там, в полумраке кухни, и её лицо было белее мела. Она видела всё: и то, как её дочь упала в лужу, и то, как этот «мальчик из другого мира» обнимает её так, будто от этого зависит его жизнь. Из её рук на пол глухо упало кухонное полотенце, но она этого не заметила.
Женщина прижала ладони к губам, пытаясь сдержать крик или стон, который рвался из груди. По её щеке медленно потекла одинокая, тяжелая струя слезы. В этом взгляде было всё: ужас перед тем, какую бурю навлекли на себя эти дети, материнская боль за растерзанное сердце дочери и какая-то горькая, тихая радость от того, что в этом жестоком мире кто-то готов так искренне мокнуть в грязи ради любви.
Дождь за стенами дома продолжал неистово колотить по крышам, но здесь, в узком подъезде, пахло старой краской и чем-то родным. Хавьер помог Оливии подняться. Его руки всё еще дрожали, но взгляд был твердым. Когда она тихо прошептала: «Идем ко мне», он просто кивнул, не задавая вопросов. Ему было плевать, куда идти, лишь бы не выпускать её ладонь из своей.
Квартира Оливии встретила их теплом и резким, бьющим в нос запахом хлорки. Хавьер переступил порог и невольно замер. Он привык к пространствам, где эхо гуляет по мраморным залам, а здесь... здесь его ванная комната в особняке была размером со всю эту гостиную. Стены словно сжимались, но при этом они не давили. Они обнимали.
Мама Оливии уже была в коридоре. Она мастерски скрывала шок за маской гостеприимства, хотя её пальцы всё еще нервно теребили край фартука.
— Проходите, чего стоите... Вы же насквозь мокрые, — она суетливо зашла в спальню и через минуту вынесла стопку одежды. — Вот, это вещи... отца Оливии. Возьмите, Хавьер. Вам нужно переодеться, иначе сляжете с лихорадкой.
Хавьер принял вещи с вежливым поклоном, его взгляд упал на дверь ванной.
— Спасибо. Я могу воспользоваться ванной, чтобы...
— Ой, нет-нет! — мама замахала руками. — Там сейчас дышать нечем! Я только кафель хлором залила, всё средством замочила, там запахи... токсичные, химикаты одни. Голова кругом пойдет. Идите в комнату к Оливии, она проводит.
Оливия, всё еще с красными от слез глазами, кивнула и поманила его за собой. Она оставила его в своей комнате, а сама быстро ускользнула на кухню. Нужно было занять руки. Она поставила чайник, зажгла конфорку под кастрюлей с супом, стараясь не думать о том, что прямо сейчас в её девичьей комнате находится ОН.
Прошло пять минут. Сердце Оливии колотилось о ребра, как пойманная птица. Она медленно подошла к своей двери и приоткрыла её на пару сантиметров.
— Хави, ты...
Слова застряли в горле. Хавьер стоял спиной к двери. Его мокрая рубашка валялась на полу, а сам он замер, рассматривая её рисунки на стенах. Оливия невольно задержала дыхание. Его спина была широкой, атлетичной, с четко прорисованными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом мимолетном движении.
В этот момент Хавьер, словно почувствовав её взгляд, резко обернулся. Оливия вскрикнула про себя, но не успела отвернуться. Свет лампы подчеркнул его торс: венистые, сильные руки, твердые плечи и идеальный пресс все восемь кубиков, о которых в её мире только читали в журналах.
Оливия резко закрыла глаза ладонями, чувствуя, как лицо обдает жаром.
— Прости! Я... я думала ты уже...
Хавьер не спешил прикрываться. На его губах заиграла та самая дерзкая усмешка, которую она так любила и ненавидела одновременно. Он тихо рассмеялся, и этот звук был на удивление добрым.
— Ну-ну... хорошая девочка, — подмигнул он, видя её пунцовые щеки.
— Придурок! — Оливия схватила с кровати подушку и с разворота запустила в него. Хавьер легко поймал её, продолжая смеяться.
Через пару минут он вышел на кухню. Оливия не удержалась от смешка: старая фланелевая рубашка её отца и простые домашние штаны сидели на нем странно, но удивительно правильно. «Принц» лишился своих доспехов, но стал выглядеть куда мужественнее в этой поношенной одежде.
— Тебе идет, — улыбнулась она, ставя перед ним тарелку с горячим супом. Мама всё еще возилась в ванной, сражаясь с хлоркой.
Хавьер сел за стол, чувствуя, как уют этого места проникает под кожу.
— А ты есть не будешь? — спросил он, глядя на неё.
— Нет, я уже ужинала... кстати, пирог будешь? — она приподняла крышку подноса, и аромат яблок и корицы заполнил кухню. — Кушай.
Хавьер зачерпнул первую ложку супа, потом откусил кусок пирога, видно что он слишком усталый и сонный... Его лицо, еще минуту назад усталое и осунувшееся, преобразилось. Он замер, словно только что попробовал радугу на вкус.
— Боже... — выдохнул он, продолжая есть с жадностью человека, который голодал годы. — Это так вкусно... и живо... Не то что эти ежедневные пережаренные безвкусные стейки или овощи, которые у нас в доме на вкус как уголь. Кто это готовил? Ты?
Оливия не смогла сдержать гордой улыбки.
— Нет, это мама готовила. Она мастер варить супы и печь. Спасибо за комплимент, я ей передам.