Глава 4. Стеклянный купол
"То что тебя грело, однажды сожжет"
Когда тяжелая дверь подъезда Мии захлопнулась за моей спиной, ночной воздух полоснул по лицу, как лезвие бритвы. После уютной кухни, пропахшей какао и маршмэллоу, улица казалась враждебным океаном серости. Туман, который днем был мягкой вуалью, теперь превратился в густую, маслянистую взвесь. Он заглатывал свет редких фонарей, превращая их в мутные, болезненно-желтые пятна.
Я плотнее закуталась в свой огромный кремовый свитер, натягивая рукава до самых кончиков пальцев. Внутри меня всё еще жило то странное, хрупкое тепло. Я шла по знакомым тротуарам, но мои мысли всё еще были там в туманном парке, у старого клёна. Я заново прокручивала в голове каждое мгновение: как он стоял, как смотрел на мои наброски, как его пальцы коснулись моей щеки.
«Завтра. В том же месте. И принеси сиену».
Я улыбнулась во тьму, чувствуя себя так, будто у меня в кармане спрятано украденное сокровище. Хавьер Диас. Имя, которое должно было звучать для меня как приговор, теперь казалось обещанием. Я представляла, как завтра достану из ящика стола тот самый заветный тюбик краски. Он старый, с помятыми боками, но для меня он сейчас был дороже всех денег мира. Это был мой билет в его реальность. В реальность, где нет запаха дешевого растворителя и бесконечных листовок для мебельной фирмы.
Я свернула в переулок, срезая путь к своему дому. Здесь, между старыми кирпичными складами и глухими стенами жилых домов, было особенно темно. Единственный фонарь над входом в какой-то подвал мигал, издавая противный электрический треск. Эхо моих шагов по мокрому асфальту казалось слишком громким, слишком отчетливым.
И именно в этот момент я услышала это.
Тихий, вкрадчивый рокот мотора. Черная машина длинная, низкая, похожая на хищную рыбу медленно выплыла из-за угла. У неё не горели фары, только габаритные огни, похожие на прищуренные красные глаза. Она двигалась в моем темпе, бесшумно разрезая туман.
Мое сердце пропустило удар. Я прибавила шагу, чувствуя, как липкий холодный пот проступает на спине под свитером. «Это просто совпадение, Лив. Просто кто-то ищет место для парковки. Не будь параноиком», уговаривала я себя, но ноги стали ватными.
Я почти бежала, когда машина внезапно ускорилась. Она преградила мне путь, заблокировав выход из переулка. Дверь открылась со звуком, который напомнил мне щелчок затвора.
Я не успела даже вскрикнуть. Сильная рука в кожаной перчатке обхватила мое плечо и с силой впечатала меня в холодную, шершавую стену дома. Рюкзак больно врезался в лопатки, из легких выбило воздух.
— Тсс... Тише, художница. Не стоит поднимать шум, — голос был тихим, ровным и пугающе спокойным.
Передо мной стоял мужчина. Высокий, атлетичного сложения, в дорогом кашемировом пальто, которое выглядело чужеродно на фоне этой помойки. От него пахло дорогим табаком, кожей и мятной жвачкой. В свете мигающего фонаря я видела только его подбородок и холодные, пустые глаза. Это не был уличный грабитель. Это был профессионал. «Чистильщик».
— Кто вы? Что вам нужно? — мой голос сорвался на шепот. Я попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— Мне? Мне ничего не нужно. А вот моему работодателю очень не нравится, когда в дела его семьи вмешивается... — он сделал паузу, оглядывая мой поношенный свитер с брезгливостью, — ...пыль.
У меня внутри всё похолодело.
— Мы наблюдали за Хавьером семь дней, Оливия. Семь дней он тратит свое время на то, чтобы смотреть, как ты мажешь своей дешевой краской по бумаге. Два дня он разговаривает с тобой. Выглядит мило, правда? Как в дешевом кино.
Он наклонился ближе, так что я почувствовала запах его парфюма.
— Но кино закончилось. Хавьер Диас — наследник империи. А ты — девчонка из подвала типографии, которая печатает рекламу диванов. Ты никто. И если ты завтра придешь в тот парк, если ты еще хоть раз откроешь рот в его сторону или позволишь ему к себе прикоснуться...
Он чуть сильнее сжал мое плечо, и я вскрикнула от боли.
— Твоя жизнь превратится в ад, Оливия. И не только твоя. У тебя ведь есть мама? Которая работает на двух работах, чтобы ты могла покупать свои кисточки? Есть подружка Мия, которой так нравится её место в «Принт-Мастере»? Один звонок — и вы все окажетесь на улице. Без гроша. Без будущего. И поверь, в этом городе нет места, где вы сможете спрятаться от семьи Диас.
Он отпустил меня так резко, что я едва не упала в лужу.
— Считай, что это дружеское предупреждение. Исчезни. Забудь его имя. Забудь дорогу в тот парк. Хавьеру скучно, он играет в спасателя, но когда ему надоест, а ему надоест очень быстро, он просто выкинет тебя, как использованный тюбик сиены. А вот мы мы не забываем.
Мужчина сел в машину. Дверь захлопнулась. Черная тень бесшумно сорвалась с места и растворилась в тумане, оставив меня одну в вонючем переулке.
Я стояла, прижавшись спиной к стене, и меня трясло так, что зубы стучали. Весь мой мир тот хрупкий, волшебный мир, который я строила последние два дня разлетелся вдребезги. Каждое слово этого человека врезалось в память, как клеймо.
Хавьер сам прислал его? Он знал, что за ним следят? Он хотел так красиво от меня избавиться, чтобы не марать руки самому? Слезы обожгли глаза. Я чувствовала себя такой дурой. Такой ничтожной. Он играл со мной. Для него я была просто экзотикой, забавной зверушкой из другого, «грязного» мира. А я верила. Я, черт возьми, верила его взгляду.
Я сорвалась с места и побежала. Я бежала через дворы, не разбирая дороги, задыхаясь от холодного воздуха и собственных рыданий. Весь путь до дома я оглядывалась, ожидая увидеть красные огни той машины. Мне казалось, что тени на стенах домов это люди Диаса, которые следят за каждым моим шагом.
Я влетела в свой подъезд, дрожащими руками нажимая на кнопку лифта. Когда я наконец оказалась перед своей дверью, я замерла на минуту, пытаясь выровнять дыхание. Нельзя, чтобы мама увидела меня в таком состоянии. Нельзя.
Я повернула ключ и вошла. В квартире было тихо и тепло. Пахло жареной картошкой мама опять ждала меня, не ложилась. Она вышла из кухни в своем старом фланелевом халате, протирая глаза.
— Оливия? Господи, дочка, ты видела, сколько времени? Я уже хотела Мие звонить... Почему ты такая бледная? На тебе лица нет!
Я быстро отвернулась, делая вид, что снимаю ботинки.
— Прости, мам... — голос дрожал, и я изо всех сил старалась придать ему обыденный тон. — Мы просто... заболтались у Мии. Какао пили, сериал смотрели. Время пролетело незаметно. Прости, что заставила волноваться.
Мама подошла ближе, приложила ладонь к моему лбу.
— Ты вся ледяная. И руки трясутся. Лив, ты не заболела? Эти твои прогулки по туману до добра не доведут.
— Всё нормально, мам. Просто устала. Завтра высплюсь, и всё пройдет. Иди ложись, я сейчас тоже буду...
Мама вздохнула, погладила меня по волосам.
— Сумасшедшая ты у меня. Вся в отца... Ладно, иди мойся и спать. Картошка на плите, если проголодалась.
— Спасибо, мам. Спокойной ночи.
Я дождалась, пока дверь в её комнату закроется, и только тогда дала волю слезам. Я проскользнула в свою комнату и закрылась на замок. Не включая свет, я опустилась на пол прямо у двери.
Моя маленькая комната. Здесь на полках стояли мои эскизы, пахло старой бумагой и надеждой. Но теперь всё это казалось фальшивкой. Я посмотрела на свой рабочий стол. Там, на самом видном месте, лежал тот самый тюбик сиены. Свет уличного фонаря падал на него, заставляя металл тускло поблескивать.
Я ненавидела этот тюбик. Я ненавидела этот парк. И больше всего на свете я ненавидела Хавьера Диаса за то, что он позволил мне поверить в сказку, прежде чем его люди растоптали её своими кожаными подошвами.
Я залезла под одеяло, не раздеваясь. Меня колотило. В голове пульсировала только одна мысль: «Завтра. Я пойду туда завтра. Не ради него. Не ради сиены. Я пойду, чтобы сказать ему в лицо, какая он мразь».
Я заснула только под утро, и мне снился туман, который превращался в черную краску, заливающую всё вокруг, пока я не начала задыхаться.
* * *
Утро ворвалось в комнату не солнечным светом, а тяжелым, свинцовым маревом. Я открыла глаза и еще несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок, на котором отсыревшая побелка сложилась в причудливый узор, напоминающий треснувшее зеркало. Голова раскалывалась. В висках бухало эхо вчерашнего страха, а веки казались налитыми свинцом от выплаканных ночью слез.
Я села на кровати, обхватив колени руками. Моя комната, мой маленький безопасный кокон, сегодня выглядел чужим. Мольберт в углу, стопки эскизов, запах старой бумаги всё это вдруг стало казаться детской игрой, глупой попыткой спрятаться от реальности, в которой правят люди в дорогих пальто и черных машинах.
Мой взгляд упал на рабочий стол. Тюбик сиены лежал там же, где я оставила его ночью. В сером утреннем свете он выглядел как гильза от патрона. Я подошла к столу, взяла его в руку и сжала так сильно, что металл жалобно хрустнул под пальцами.
«Семь дней... Мы наблюдали семь дней».
Эти слова крутились в голове бесконечным циклом. Значит, все те моменты, которые я считала магией, были просто кадрами в чьем-то отчете. Каждое мое движение, каждая несмелая улыбка, каждый мазок кистью за всем этим наблюдали холодные глаза через тонированное стекло. А Хавьер? Он стоял рядом, касался моей щеки и знал. Он не мог не знать.
Я резко отвернулась от стола и подошла к шкафу.
Кремовый свитер, в котором я чувствовала себя такой уютной и защищенной, валялся на стуле. Я посмотрела на него с отвращением. Больше никакой нежности. Никакой открытости. Сегодня мне нужна была броня.
Я достала с самой дальней полки старые, мешковатые джинсы, которые уже давно собиралась выбросить. Натянула их, чувствуя, как грубая ткань натирает кожу. Следом пошла растянутая черная худи с огромным капюшоном в ней я превращалась в бесформенную тень, в еще одного серого прохожего, которого невозможно запомнить. Сверху потертая джинсовка, застегнутая на все пуговицы.
Я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела незнакомка. Бледная, с темными кругами под глазами, спрятанная под слоями мешковатой одежды. Больше никакой Оливии, которая мечтает о «светлых набросках». Только девчонка из типографии, которая идет защищать то немногое, что у неё осталось.
— Лив, ты уже встала? — голос мамы из кухни заставил меня вздрогнуть. — Завтракать будешь?
— Нет, мам, — я вышла в коридор, стараясь не смотреть ей в глаза. — Я... мне нужно в парк. Доделать ту работу.
— Опять? — мама вышла в коридор с полотенцем в руках, её лицо светилось тревогой. — Ты вчера пришла сама не своя. Может, останешься дома? Погода ужасная, дождь собирается.
Я натянула кроссовки, не поднимая головы.
— Мне нужно, мам. Это важно. Это... в последний раз.
Я выскочила из квартиры, не дожидаясь её ответа. Каждый шаг по лестнице отдавался гулом в груди. Улицы встретили меня сыростью и запахом гниющей листвы. Тумана сегодня не было мир стоял голым, резким и непривлекательным. Я шла быстро, втянув голову в плечи, и вздрагивала от каждого шума мотора. Любая темная машина казалась мне той самой, из переулка.
Когда я вошла в парк, аллеи были почти пусты. Ветер раскачивал голые ветви деревьев, и они скрипели, как старые качели. Я дошла до нашего клёна и села на скамейку. Я достала блокнот, но даже не открыла его. Я просто сидела, сжимая в кармане куртки тюбик сиены, и ждала.
Он появился так же бесшумно, как и всегда.
— Привет, — его голос прозвучал мягко, почти ласково. — Ты сегодня рано. И... ты сменила имидж?
Я медленно и пафосно подняла голову. Хавьер стоял передо мной безупречный, как всегда. На нем была дорогая куртка, волосы чуть растрепал ветер, а на губах играла та самая легкая, манящая улыбка. Но сегодня она не казалась мне доброй. Она казалась мне маской. Глянцевой обложкой, за которой скрывается пустота.
— Принесла то, что я просил? — он кивнул на мой карман, делая шаг ближе. — Сиену?
Я вскочила со скамейки так резко, что он невольно отшатнулся.
— Хватит, — мой голос дрожал, но в нем не было страха. Только ярость. — Хватит ломать эту комедию, Хавьер. Тебе не надоело?
Его брови поползли вверх, в глазах отразилось искреннее недоумение.
— Лив? Что случилось? О чем ты говоришь?
— О чем я говорю?! — я закричала, и мой крик эхом разнесся по пустой аллее. — О твоем «чистильщике»! О черной машине в моем переулке! О том, что твои люди угрожали мне моей мамой и моей подругой! Ты это хочешь услышать?
Хавьер замер. Его лицо на мгновение стало абсолютно неподвижным, как у мраморной статуи.
— Какие люди, Оливия? Я не понимаю...
— Не понимаешь?! — я сделала шаг к нему, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу. — Они следили за нами семь дней! Они знают всё! Твой отец... или кто там за этим стоит... они ясно дали мне понять, кто я такая. Я пыль, Хавьер. Грязь на твоих ботинках. И ты... ты стоял здесь вчера, трогал мою щеку и знал, что за углом меня ждет твой цепной пес, чтобы объяснить мне «правила игры»!
— Лив, клянусь, я ничего об этом не знал! — он попытался протянуть ко мне руку, но я отшатнулась, как от удара.
— Не смей! Больше никогда не смей меня касаться! — я выхватила из кармана тюбик сиены и с силой швырнула его ему под ноги. Металл ударился о мокрый асфальт с противным звуком. — Вот твоя краска. Забирай. И иди к черту со своими «уроками живописи»! Тебе было скучно? Решил поиграть в спасателя бедной художницы? Посмотреть, как живет чернь? Ну как, весело было? На сколько баллов ты оценил мой страх?
— Оливия, послушай меня... — голос Хавьера стал низким, в нем прорезались стальные нотки. — Я не имею к этому никакого отношения. Мой отец... он может быть жестким, но я...
— Твой отец — это ТЫ! — перебила я его, захлебываясь от обиды. — Вы все одинаковые. Вы живете в своем стеклянном куполе и думаете, что можете ломать чужие жизни просто ради развлечения. Ты знал, что за тобой следят. Ты не мог не знать. Ты просто позволил этому случиться. Ты позволил им угрожать моей маме!
Я видела, как он побледнел. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заиграли желваки. Но мне было плевать. Всё, во что я верила, всё, что согревало меня эти два дня, превратилось в пепел.
— Знаешь, что самое смешное? — я горько усмехнулась, вытирая слезы рукавом худи. — Я ведь тебе поверила. Я думала, что ты другой. Что ты видишь во мне человека. А я для тебя просто очередной проект. «Развлеки себя в тумане».
Я подхватила свой рюкзак и накинула капюшон на голову, скрывая лицо.
— Не подходи ко мне больше. Если твои люди еще раз появятся рядом с моей семьей... я не знаю, что я сделаю. Но клянусь, я найду способ сделать тебе так же больно, как мне сейчас.
Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
— Оливия! — крикнул он мне в спину, но я только прибавила шагу.
Я бежала из парка, чувствуя, как холодный дождь начинает хлестать по лицу. Я оставила там, на мокром асфальте, не только тюбик краски, но и ту часть себя, которая еще умела доверять. Сказка была официально мертва. И убийцей был Хавьер Диас.
Я шла по улице, и мешковатая одежда больше не казалась мне броней. Она казалась мне саваном. Я снова была просто Оливией из типографии. Девочкой, которая печатает листовки про шкафы. И больше я никогда, никогда не позволю себе смотреть на туман и видеть в нем что-то, кроме сырости и пустоты.