Глава 5. Кипение
"Самый близкий человек однажды может стать самым близким врагом"
Я не помню, как дошел до машины. Ноги двигались сами по себе, переступая через пожухлую траву и обходя лужи, в которых отражалось такое же серое и мертвое небо, как и то, что осталось у меня в груди. В пальцах до сих пор жгло от прикосновения к ледяному металлу тюбика, который она швырнула мне под ноги.
Когда за мной закрылась тяжелая дверь моей «Теслы», мир внезапно замолчал. Идеальная шумоизоляция отсекла звуки ветра, шорох шин по мокрому асфальту и далекий лай собаки. Я остался один в этом кожаном гробу за сто тысяч долларов.
Я не заводил мотор. Просто сидел, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели и стали похожи на обточенную гальку.
— Пыль... — прошептал я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Она назвала себя пылью.
Перед глазами стояло её лицо. Эти огромные глаза, полные слез, и эта ужасная, мешковатая одежда. Она пряталась. Она пыталась защититься от меня, как от хищника. Семь дней я строил этот мост. Семь дней я выходил из своего стерильного мира, чтобы просто подышать тем же воздухом, что и она. Я думал, что мы создаем что-то... что-то за пределами моего «купола». А оказалось, что всё это время за моей спиной стояли тени моего отца.
Я резко ударил ладонью по рулю. Сигнал коротко и жалобно вскрикнул.
— Черт! Черт! Черт! — я сорвался на крик, и эхо заметалось по салону.
Я нажал на старт. Машина бесшумно ожила, на панели вспыхнули неоновые индикаторы, показывая маршрут, уровень заряда, температуру... Тысячи датчиков, которые следят за каждым моим движением. Даже эта машина была подарком отца. Каждая вещь, к которой я прикасался, каждый вдох, который я делал, был оплачен его деньгами и одобрен его юристами.
Я выжал газ. Машина рванула с места, вжимая меня в кожаное кресло. Я ехал по улицам, не разбирая знаков, ведомый только одной мыслью: «Он знал».
Мой отец. Великий и ужасный Алехандро Диас. Человек, который превратил свою жизнь в идеально отлаженный механизм. Он не верит в случайности. Он не верит в «просто прогулки в парке». Если он послал своего помощника к Оливии, значит, он просчитал этот ход еще неделю назад. Он позволил мне играть в эту «дружбу», он позволил мне почувствовать себя живым, только чтобы в нужный момент дернуть за поводок и показать, чья это территория.
Я чувствовал, как внутри меня что-то лопается. Как будто тонкая стеклянная перегородка, отделяющая Хавьера-сына от Хавьера-человека, разлетается на миллион острых осколков. И каждый этот осколок сейчас вонзался в мое сердце.
«Твоя жизнь превратится в ад, Оливия... Твоя мать... Твоя подружка...»
Боже, они угрожали её матери. Женщине, которая работает на износ, чтобы её дочь могла рисовать. Они залезли в её крошечный, честный мир своими грязными руками в кожаных перчатках. И они сделали это от моего имени.
Я посмотрел на свои руки на руле. Они были чистыми. Слишком чистыми. На них не было краски, не было мозолей от кистей. Только гладкая кожа и дорогие часы. В глазах Оливии эти руки теперь были руками палача. Она видела, как я касался её лица теми же пальцами, которые, как она думала, подписывали приказ об её уничтожении.
Я прибавил скорость. Спидометр показывал цифры, которые в городе означали лишение прав, но мне было плевать. Пусть останавливают. Пусть арестовывают. Это было бы легче, чем тащить в себе этот груз.
Я включил музыку. Громкость на максимум. Тяжелый, ломаный бит заполнил пространство, вибрируя в каждой клетке моего тела. Я хотел заглушить её крик в своей голове, но он пробивался даже сквозь басы.
«Ты знал, Хавьер! Вы все одинаковые!»
Я не знал, Оливия. Клянусь, я не знал.
Но имело ли это значение? Я — часть этой системы. Я — верхушка этого айсберга. Даже если я не отдавал приказа, я — причина, по которой этот приказ был отдан. Моя тень накрыла её жизнь и принесла с собой холод.
Я свернул на главную магистраль, ведущую к деловому центру. Небоскребы впереди вонзались в туман, как клыки какого-то доисторического монстра. Самый высокий из них, облицованный зеркальным стеклом, принадлежал нам. «Диас Тауэр». Моя золотая клетка.
Я чувствовал, как ярость, которая в парке была просто вспышкой, теперь превращается в густую, черную смолу. Она закипала в венах, выжигая остатки страха перед отцом.
Он всегда учил меня быть холодным. «Эмоции — это слабость, Хавьер. Эмоции — это для тех, кто стоит внизу и смотрит вверх». Сегодня я покажу ему, на что способен человек, которому нечего терять. Он думал, что Оливия — это моя слабость? Нет, Оливия была моей силой. А он её уничтожил.
Я заехал на подземную парковку. Визг шин о бетон прозвучал как выстрел. Я бросил машину прямо посередине, не заботясь о том, мешает она кому-то или нет.
Выходя из салона, я заметил на пассажирском сиденье тот самый тюбик сиены. Он лежал там, помятый, со следами грязи из парка. Я взял его. Он был тяжелым от осознания того, сколько надежды в нем было вчера... и сколько ненависти сегодня.
Я сжал его в кулаке. Металл врезался в ладонь.
Я шел к лифту. Охранники в лобби замерли, завидев меня. Я никогда не выглядел так. Мои волосы были растрепаны ветром и дождем, куртка расстегнута, а в глазах... в глазах горел пожар.
— Мистер Диас, доброе утро... — начал было один из них, но я прошел мимо, даже не взглянув на него.
Лифт поднялся на 50-й этаж за считанные секунды. Уши заложило от давления. Когда двери открылись, я оказался в царстве мрамора, тишины и запаха очень дорогих денег.
Секретарша отца, идеальная блондинка с лицом робота, вскочила со своего места.
— Хавьер! Подождите, у Алехандро сейчас селекторное совещание с Мадридом...
Я даже не замедлил шаг.
— Пусть Мадрид подождет, — бросил я через плечо.
Я подошел к массивным дверям из темного дуба. Мое сердце колотилось так, будто хотело пробить ребра. Это был момент, к которому я шел всю жизнь. Момент бунта. Момент, когда «игрушка» решает сломать руку кукловоду.
Я положил ладонь на ручку. Она была ледяной.
«Я уничтожу этот купол, отец. Прямо сейчас».
Я толкнул дверь. Она распахнулась с оглушительным грохотом, ударившись о стопор. Звук рикошетом отскочил от панорамных окон, за которыми расстилался город серый, мокрый и покорный. В кабинете Алехандро Диаса всегда пахло одинаково: дорогим парфюмом с нотами сандала, старой кожей и абсолютной, непоколебимой властью.
Отец сидел за своим массивным столом из черного дерева. Перед ним светились три монитора, а в воздухе висел призрачный голос его мадридского партнера. Алехандро даже не вздрогнул. Он медленно поднял руку, одним движением отключая связь, и поднял взгляд на меня. Его глаза были как два куска холодного обсидиана.
— Хавьер. В моем доме и в моей компании принято стучать, — его голос был тихим, ровным, лишенным каких-либо эмоций. Это пугало сильнее крика.
— В твоем доме?! — я выплюнул это слово, делая три широких шага к его столу. — Ты называешь этот аквариум домом? Ты называешь свою жизнь нормальной, когда посылаешь цепных псов пугать девчонку в переулке?!
Я чувствовал, как меня трясет. Адреналин жег вены, вымывая остатки сыновнего почтения. Я швырнул мятый, грязный тюбик сиены прямо на его идеально чистый стол, заваленный документами на миллионы долларов. Тюбик проехался по полированной поверхности, оставляя мокрый след, и замер прямо перед его руками.
— Что это за мусор, Хавьер? — отец едва удостоил взглядом тюбик краски. — Ты ворвался сюда, прервал сделку года, чтобы показать мне это? Ты ведешь себя как истеричный подросток, а не как мой наследник.
— Наследник?! — я ударил ладонями по столу, наклоняясь к нему так близко, что видел свое отражение в его зрачках. — Ты не имеешь права произносить это слово! Ты уничтожил Оливию! Ты угрожал её матери! Какое право ты имел лезть в мою жизнь своими грязными методами?! Семь дней... Твои ищейки ходили за мной по пятам! Ты знал каждый мой шаг, каждый мой взгляд!
Алехандро медленно откинулся на спинку кресла. Он сложил пальцы «домиком», и на его губах появилась та самая тонкая, едва заметная усмешка, которую я ненавидел больше всего на свете.
— Право? — он чуть прищурился. — Я имею право на всё, что касается фамилии Диас. Ты лицо этой корпорации. Твоё время, твои связи, твоя репутация принадлежат не тебе, а империи, которую я строил тридцать лет. Ты решил поиграть в спасателя? Решил, что девочка-официантка с кисточкой в руках — это твой путь?
— Она не официантка! Она талантливее всех твоих аналитиков вместе взятых! — сорвался я на крик.
— Хватит! — Алехандро внезапно рявкнул так, что я невольно замолк. Он резко встал, и его фигура на фоне окна показалась огромной черной тенью. — Ты не в цирке, Хавьер. Слушай меня внимательно. Я позволил тебе эту «прогулку». Я думал, это минутное увлечение, способ развеяться перед назначением в совет директоров. Но когда ты начал говорить о ней с блеском в глазах, когда ты начал забывать про графики... я понял, что пора вмешаться. Ты Диас. Мы не смешиваемся с пылью. Мы не гуляем в тумане с нищими художницами.
— Она не пыль! — я снова закричал, чувствуя, как слезы ярости подступают к глазам, но я сглотнул их. — Она единственный живой человек, которого я встретил за все свои двадцать лет в этом проклятом стеклянном куполе! Она видела меня, понимаешь? Не твоего сына, не наследника счетов, а МЕНЯ! А ты... ты отправил Берна, чтобы он пообещал ей уничтожить её жизнь! Ты понимаешь, что ты сделал?! Она считает меня чудовищем!
— Я сделал то, что должен был сделать твой отец, — Алехандро обошел стол и подошел ко мне вплотную. От него пахло сталью. — Я защитил тебя от твоей собственной глупости. Через неделю ты забудешь её имя. Через месяц ты будешь благодарен мне за то, что я избавил тебя от этой обузы. Ты хочешь любви, Хавьер? Купи её. Хочешь драмы? Сходи в театр. Но не смей ставить под удар репутацию семьи из-за девчонки, чей предел рисовать афиши для дешевых забегаловок.
Я посмотрел на его холеные руки, на его идеальный костюм. И в этот момент я понял. Он не просто защищал бизнес. Он искренне не понимал, что такое боль. Для него люди были цифрами в таблице. И Оливия была просто «ошибкой в вычислениях», которую нужно было стереть.
— Ты не человек, — тихо сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты просто функция. И я больше не хочу быть частью этой функции.
Отец коротко и сухо рассмеялся.
— И что ты сделаешь? Уйдешь? Откажешься от счетов? От этой машины, на которой ты прилетел сюда, нарушая все правила? От этой жизни, которую я тебе обеспечил? Ты не продержишься и дня без «стеклянного купола», Хавьер. Ты привык пить чистую воду и спать на шелке. Ты вернешься через три часа, когда у тебя закончится бензин или когда тебе захочется есть.
— Ты так думаешь? — я горько усмехнулся. — Ты думаешь, всё в этом мире продается и покупается?
Я схватил со стола тюбик сиены. Краска из него выдавилась прямо мне на ладонь, пачкая пальцы густым, кирпично-красным цветом. Цвет земли, цвет крови, цвет Оливии.
Я резко провел этой ладонью по его белоснежной рубашке, оставляя жирный, грязный след через всю грудь. Отец замер. Его глаза расширились от шока. Никто, никогда, не смел, прикасаться к нему так.
— Это краска, отец, — прошептал я, глядя на пятно на его груди. — Она не отстирывается. Так же, как то, что ты сделал. Я ухожу и не потому, что я глупый мальчик. А потому, что мне противно дышать с тобой одним воздухом.
— Если ты выйдешь за эту дверь, Хавьер, — голос отца стал ледяным, в нем послышалась угроза, от которой дрожали даже опытные юристы, ты потеряешь всё. Я заблокирую твои карты через пять минут. Я аннулирую твою страховку. Я сделаю так, что тебя не возьмут даже грузчиком в порту. Ты станешь никем.
Я уже стоял у двери. Я обернулся и посмотрел на него последний раз.
— Я уже давно «никто», отец. Ты сделал меня таким. Но теперь я хотя бы буду свободным «никто».
Я вышел из кабинета, не закрывая дверь. Секретарша в приемной в ужасе смотрела на мои руки в краске и на мое лицо. Я прошел мимо лифтов к пожарной лестнице. Я не хотел больше находиться в этом зеркальном гробу. Каждая ступенька вниз была как шаг к освобождению.
Когда я вышел на улицу, дождь уже лил в полную силу. Я не пошел к машине. Я просто побрел по тротуару, позволяя воде смывать краску с моих рук. Но она не смывалась до конца. Она въелась в поры, в под ногти.
Я шел в никуда. Без денег, без телефона (я швырнул его в урну у выхода), без плана. Только с одной мыслью. Мне нужно найти её. Мне нужно доказать ей, что я не такой, как он. Даже если для этого мне придется превратиться в пепел.