Моя опоздавшая любовь

Поставь звёздочку⭐️
Тг канал:Моя опоздавшая любовь

Даже единственный выходной, который я решил дать себе и работникам по собственной воле, не мог стать настоящим выходным.

Утреннее солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы в моей спальне, когда на экране телефона высветилось имя матери. Уже в восемь утра мама без всяких отказов пригласила меня к родителям домой. В её мягком, но не терпящем возражений тоне звучала та самая материнская уверенность, против которой у меня никогда не было защиты. Но, кроме этого, по её голосу я отчётливо чувствовал и строгий, проницательный взгляд отца, который наверняка сидел рядом за кухонным столом с газетной или чашкой кофе и пытался подслушать, что я отвечу.

Конечно, отказать я не мог. Семья для меня всегда оставалась нерушимым оплотом, святыней, ради которой я был готов отложить любые дела.

Поэтому время, которое я мог бы потратить на сон, — а выспаться у меня и так получалось крайне редко из-за бесконечных встреч, отчётов и перегруженного графика, — пришлось снова обменять на то, что я умел лучше всего: собраться, надеть привычную маску сдержанности и быть бодрым.

Спустя час моя машина уже стояла у знакомого с детства родительского дома. Мы сидели во дворе, в уютной и ухоженной садовой части участка, скрытой от посторонних глаз высокой живой изгородью. На мощёной светлым камнем площадке стояли удобные плетеные стулья и большой деревянный стол, накрытый к завтраку, а вокруг всё буквально утопало в зелени: ухоженные клумбы с пышными цветами, аккуратные газоны и нежный аромат роз, смешанный со свежестью утренней росы. В центре этой композиции возвышалась небольшая изящная статуэтка с тихим, умиротворяющим фонтанчиком, журчание воды в котором особенно радовало маленького Феликса — трёхлетнего сына моего двоюродного брата.

Этот пацан был таким же активным, неугомонным и сгустком чистой энергии, как его отец Карл в далеком детстве.

Он без остановки бегал вокруг фонтана, звонко хохоча, набирал маленькими пухлыми ладошками прохладную воду и пытался обрызгать меня, искренне радуясь каждой попавшей на мою чистую рубашку капле. Потом, сменив тактику, он на полной скорости подбегал ко мне, обеими руками хватался за мою руку, прижимался мокрой горячей головой к моему плечу, а я в этот момент с искренней нежностью целовал его в макушку, вдыхая детский запах детского шампуня и солнца. Иногда он и вовсе забирался ко мне на колени, цеплялся за плечо, стараясь полностью завладеть моим вниманием и не подпуская ко мне больше никого.

Он только и ждал, когда я возьму его на руки и поднесу поближе к фонтану, чтобы он одновременно смеялся и забавно сжимался от наигранного страха перед брызгами.

Брат сел напротив меня за стол, опираясь локтями о столешницу и с улыбкой наблюдая за этой картиной. В его взгляде читалась усталая, но счастливая отцовская гордость.

— Хватит, Феликс. Оставь в покое дядю хотя бы в его день рождения, — произнёс Карл, качая головой.

— Папа, дядя Герман обещал, что научит меня стрелять! — радостно и во все горло сказал Феликс, задрав подбородок и с надеждой посмотрев на меня своими огромными карими глазами.

Карл только усмехнулся в ответ, качая головой, поглаживая и слегка взъерошивая тёмные волосы сына.

— Быстро повзрослел, да? — сказал брат с напускной строгостью, хотя по его мягкому голосу и смешинкам в уголках глаз было абсолютно понятно, что его это только забавляет. Он перевёл взгляд на промокшую футболку мальчика. — Иди к маме. Ты всю одежду намочил.

Феликс опустил голову, критически посмотрел на свою насквозь мокрую одежду, но вместо того чтобы послушаться, тут же снова побежал к фонтанчику, задорно топая по плитке.

Я усмехнулся, опираясь подбородком на сцепленные в замок пальцы и наблюдая за мальчиком, который совершенно не слушался отца.

— Наконец-то появился упрямец твоего уровня, — подколол я брата, чуть сощурив глаза.

— Да кто бы говорил. Это он в тебя такой упрямый, — тут же парировал Карл, и в его тоне проскользнули теплые ностальгические интонации.

Карл откинулся на спинку стула, подставляя лицо тёплому утреннему солнцу. Взгляд его стал более серьезным, наблюдательным — таким взглядом смотрят люди, которые знают тебя с самого рождения и способны прочитать любую твою скрытую эмоцию.

— Ладно, лучше рассказывай о себе. Что, опять решил не устраивать день рождения? Тебе же не сорок. Хотя что я говорю... Люди и в сорок, и в пятьдесят празднуют, с размахом, со списками гостей, а ты в свои двадцать восемь решил, что хватит.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь проникнуть в самую суть моих мыслей. Я молчал, слегка крутя в руках чашку с уже остывшим кофе, но Карлу и не требовался мой немедленный ответ. Он видел меня насквозь.

— Нет... Тут дело в другом, — тихо, но уверенно продолжал брат, и его голос приобрел совершенно иную, глубокую тональность. — Эта девочка, Ева, появилась в твоей жизни. Думаешь, я не понимаю? Не было ещё такой девушки, после упоминания имени которой у тебя будто сердце начинало биться по-другому, а глаза блестели. Я же вижу — она не очередная.

При звуках её имени всё внутри меня мгновенно натянулось, как струна. Образ Евы — её искренняя, задорная улыбка, смешные привычки, то, как она смущённо опускает глаза или, наоборот, упрямо курносит нос, когда пытается подловить меня на чем-то, — мгновенно возник перед глазами. Моя Ева. Моя хрупкая, невероятно сильная, смешная и родная Белочка. Человек, который перевернул мой привычный, выверенный до мелочей и холодный мир с ног на голову.

Я поднял на него тяжелый, пристальный взгляд. Мои пальцы сжались на ручке чашки чуть сильнее, чем требовалось.

— И не смей говорить, что она очередная, — ответил я сдержанно, чеканя каждое слово, но внутри у меня уже всё закипало. От одной только мысли, от самого гипотетического предположения, что брат или кто-либо другой в этом мире посмеет поставить её на один уровень с другими девушками, которые когда-либо были в моей жизни или пытались привлекать моё внимание, во мне поднималась волна глухой, защитной ярости.

Ева не была «очередной». Она была единственной. Единственной женщиной, ради безопасности, комфорта и счастья которой я был готов переписать все правила своей жизни, защитить от любой бури и отдать всё, что у меня есть. И Карл, увидев вспышку в моих глазах, мгновенно понял, что задел тему, за которую я буду стоять насмерть.

Спустя десять минут к нашему с братом разговору присоединились мама с отцом. Отец присел напротив, аккуратно поставив на деревянный стол чашку горячего чая, а мама расположилась рядом, накинув на плечи лёгкую шаль.

Тема разговора снова плавно перешла на работу. В бизнесе, которым я занимался, не было места беспечности или излишней мягкости. Стоило хотя бы на мгновение ослабить хватку, и партнеры или конкуренты тут же могли посчитать мою щедрость и уступчивость банальной слабостью. Или, того хуже, решить, что я просто забыл о них и их обязательствах. А я больше всего на свете не терпел, когда люди путали элементарную человеческую доброту и воспитанность со слабостью.

— Что с нашим должником? — спокойным, ровным тоном спросил отец, пристально посмотрев на меня из-под сдвинутых бровей.

— Деньги будут к вечеру, — ответил я сдержанно, крутя в пальцах тяжелый хрустальный стакан.

— Хорошо, — коротко кивнул он.

— А если нет? — подал голос Карл, наблюдавший за нами со стороны.

Мой взгляд мгновенно похолодел. В делах я всегда оставался предельно конкретным и жестким.

— Тогда он сам выберет, что потеряет первым.

— Герман! — тут же недовольно и строго окликнула меня мама, покачав головой. В её глазах промелькнуло явное осуждение. — Хотя бы не при ребёнке. Со своими работниками разговаривай так, а не здесь.

Она кивнула в сторону Феликса, который все еще крутился возле маленького фонтанчика, с хохотом запуская в воду игрушечный кораблик.

— Правильно сделает, — сдержанно, но строго ответил отец, абсолютно не соглашаясь с матерью. Его голосом говорила многолетняя мудрость и опыт человека, проработавшего в жестоком мире бизнеса не один десяток лет. — В его сфере не нужен мусор под ногами.

— Грубиян, — ласково, но с наигранным возмущением ответила мама, закатив глаза и слегка отвернувшись.

Отец, мгновенно понимая свою невольную ошибку и не желая расстраивать жену в такой теплый семейный день, лишь тепло улыбнулся. Он мягко наклонился к ней, придерживая ее за плечо, и бережно поцеловал маму в макушку, сглаживая возникшее напряжение. Напряженные плечи матери тут же расслабились, а на губах появилась едва заметная, прощающая улыбка.

Да...
На их любовь действительно можно было смотреть только с искренней, доброй завистью.

С самого детства я наблюдал за ними и поражался тому, как сквозь годы, проблемы, жизненные штормы и суету они сумели сохранить эту трепетную, незыблемую нежность друг к другу. Иногда мне казалось абсолютно невозможным понять: как среди почти восьми миллиардов людей на этой огромной планете они всё равно нашли именно друг друга? Как сложился этот идеальный пазл?

Раньше я искренне не верил, что и со мной когда-нибудь может случиться нечто подобное. Я казался себе слишком черствым, закрытым и слишком погруженным в дела, чтобы пустить кого-то так глубоко в свое сердце.

Но стоило мне сейчас, сидя в полутени сада под журчание воды, просто вспомнить Еву — её звонкий смех, эти смешные упрямые искорки в карих глазах, её привычку смотреть хитрыми глазками,когда она пытается подловить меня на чем-то, — как я отчетливо понимал...

Кажется, и я наконец нашёл того единственного человека, ради которого смог бы отдать всё, до последнего вздоха, даже не задумываясь.

— Так, слушай меня сюда. Мне абсолютно не нравится тот факт, что мой сын не празднует свой день рождения. Поэтому я уже поняла: от меня ты ещё можешь отказаться, но от Евы — нет.

Услышав имя девушки, которая была в моих мыслях двадцать четыре часа в сутки, я сразу поднял взгляд на мать. Все мои строгие деловые мысли, все рабочие вопросы и разговоры с отцом в одну секунду отступили на задний план. Голос мамы звучал с той особой, хитринкой и торжеством, которые бывали у неё только тогда, когда она устраивала какой-то маленький сюрприз. В груди сладко потеплело, а пульс едва заметно участился.

— Ты сказала ей? — спросил я, всматриваясь в её лицо и пытаясь угадать, насколько далеко зашла эта затея.

Я не успел услышать ответ.

Разговор прервал звонок моего телефона. Чёткий, громкий звук вибрации на деревянном столе заставил нас всех на секунду замолчать. Я мельком глянул на светившийся дисплей. На нем горело короткое, но самое дорогое для меня имя.

Мне даже не нужно было показывать экран маме — она и без того прекрасно поняла, кто мне звонит. Её улыбка стала ещё более расплывчатой и довольной, а отец лишь понимающе хмыкнул, качая головой.

Под её довольную улыбку я ответил на вызов, сразу прикладывая динамик к уху.

— Да, Белочка, — произнёс я мягко, совсем не тем тоном, которым обычно общался с коллегами или партнёрами. Мой голос сам собой становился ниже, бархатистее и полнее той нежности, которую я удерживал внутри.

— Герман, я не мешаю? — донёсся из трубки её звонкий, чуть запыхавшийся и невероятно родной голос. Я практически с физической отчётливостью представил, как она сейчас спешит, поправляя волосы на ходу и упрямо покусывая губу от волнения.

— Никогда, — ответил я без малейшего колебания, искренне и с глубокой уверенностью. Для неё у меня всегда было время, во сколько бы и откуда она ни позвонила.

— Нууу... Тогда жди меня у ворот. Я иду, — сказала она и сразу сбросила звонок, не дав мне даже толком осознать сказанное.

В трубке раздались короткие гудки, но я ещё пару секунд продолжал удерживать телефон возле уха, чувствуя, как лицо сама собой озаряет тёплая, сдержанная улыбка. Моя Белочка опять решила устроить всё по-своему, совершенно не заботясь о правилах и условностях. И именно за эту спонтанность, за эту чистую искренность я любил её с каждым днём всё сильнее.

Я быстро убрал смартфон в карман брюк и поднялся со своего места, расправляя плечи.

— Я пойду, — коротко сказал я, переведя взгляд на родителей.

— Ева? — с улыбкой спросила мама. В её глазах сияла настоящая радость за меня, безграничное одобрение и лёгкая подколка, которую она просто не могла упустить.

— Ты меня знаешь лучше, чем я сам, — усмехнулся я, слегка покачав головой.

На прощание мама тепло погладила маленького Феликса по голове, успокаивая его, но мальчишка тут же вырвался из-под её руки и сразу посмотрел на меня своими огромными, полными разочарования глазами. Он всё ещё надеялся, что мы продолжим запускать кораблики в фонтане.

— Мы сегодня не увидимся? — с детской непосредственностью и грустной миной спросил племянник, дергая меня за край рубашки
Я нагнулся к нему, мягко сжал его маленькое плечо и чуть взъерошил тёмные вихры.

— Это зависит от того, что задумала Ева, — ответил я с лёгкой тайной в голосе, которая тут же заставила мальчика удивлённо округлить глаза.

Не дожидаясь ответа от родных, я быстро попрощался коротким кивком и уже направился к машине, быстро перешагивая через каменные ступени садовой террасы. Шаг мой стал быстрее обычного. Внутри всё буквально гороело от предвкушения — я спешил к воротам, желая как можно скорее увидеть её лицо, поймать её смущенный взгляд и узнать, какой же сюрприз приготовила для меня моя непредсказуемая танцовщица.

———

Спустя некоторое время я уже стоял у массивных ворот своего дома.

Тёплый летний ветер едва ощутимо колыхал листву деревьев вдоль аллеи, а солнечные лучи мягко отсвечивали от мраморной облицовки фасада. Взглядом я сразу начал искать Еву, всматриваясь в пустующую улицу, но нигде её не увидел. Возможно, я приехал чуть раньше, чем рассчитывал, опередив её на несколько минут.

По привычке я вошёл во двор и машинально осмотрел территорию — ту самую часть, где обычно находились охрана, водители и остальной персонал. Всё было идеально убрано, но кругом царила звенящая тишина. И только спустя несколько секунд я вспомнил: сегодня же у всех выходной. Распоряжение, которое я отдал накануне, сделало двор непривычно тихим и пустым, лишив его привычной суеты и рабочего ритма.

Я остановился посередине мощёной дорожки и поднял взгляд на свой дом, медленно осматривая его снизу вверх — от строгих панорамных окон первого этажа до высокой крыши. И именно в этот момент тишину двора нарушил тихий, невероятно родной голос, донесшийся откуда-то сзади:

— С днём рождения тебя... С днём рождения тебя...

Я сразу обернулся, почувствовав, как всё внутри замерло от неожиданности и нахлынувшего тепла.

Позади стояла Ева. Она двигалась осторожно, почти на цыпочках, старательно удерживая в руках небольшой, аккуратный торт с несколькими ярко горящими свечами. На её голове красовалась смешная праздничная шапочка — та самая, яркая треугольная из картона, которую обычно надевают детям на праздники. Тонкая резинка слегка прижимала её мягкие щёки, а тонкие разноцветные ленточки на верхушке смешно качались в такт каждому её шагу вместе с её распущенными волосами.

Она продолжала тихо петь, медленно и торжественно подступая ко мне, а в её карих глазах плясали хитроумные, радостные искорки. Под конец своей импровизированной песни она остановилась прямо передо мной и подняла торт почти на уровень моего лица, вытянув руки вверх и слегка привстав на носочки.

От этой картины — такой искренней, такой по-детски трогательной и абсурдной для моего строгого двора — я невольно усмехнулся. Всю свою жизнь я привык к сдержанным поздравлениям, деловым рукопожатиям, сухим открыткам и пышным формальным банкетам. Такого дня рождения у меня не было ещё никогда.

Ева снизу вверх посмотрела на меня своими сияющими глазами, словно уже ждала, когда я задую свечи. Я опустил голову и уже хотел сделать вдох, чтобы погасить пламя, но она тут же остановила меня, чуточку отстраняя торт назад.

— Нет-нет! Сначала загадай желание... Ну... мечту! — зашептала она, упрямо наморщив носик.

Я посмотрел ей прямо в глаза, в которых отражались маленькие огоньки зажжённых свечей. Вся её нежность, весь её задор сейчас предназначались только мне. Я сделал шаг вперед, мягко положил свою большую, тёплую ладонь ей на спину и чуть притянул её вместе с тортом к себе, сокращая расстояние между нами.

— Моя мечта уже сбылась, — тихо, но с глубокой и абсолютно искренней уверенностью произнёс я.

После этих слов я наклонился и бережно поцеловал её в открытый лоб, ощущая тонкий аромат ее духов. А затем плавно задул огоньки на свечах, погружая нас в легкую дымку сладковатого дыма.

Ева счастливо улыбнулась, быстро поднялась на цыпочки и мгновенно поцеловала меня в щёку, оставляя на коже мимолетное чувство тепла.

---

Спустя несколько минут мы уже были дома. Просторная, залитая дневным светом кухня встретила нас уютной прохладой. Ева бережно поставила торт на полированную countertop-столешницу, после чего обернулась ко мне. С хитринкой в глазах она запустила руку в свой бумажный пакет, достала оттуда ещё одну точно такую же яркую праздничную шапочку и с безмерно довольной улыбкой демонстративно показала её мне.

Я сразу понял, для кого предназначена эта атрибутика. Представив себя — взрослого, высокого, строгого мужчину в пиджаке и с этой картонной пирамидкой на голове — я просто не смог сдержать легкий смех.

— Ну что? Чего ты смеёшься? — Ева тут же сощурила глаза и сделала вид, что смертельно обиделась, сложив руки на груди. — Что? Думаешь, если ты такой большой, сильный и строгий, то эта шапочка не для тебя? Не забывай, что ты тоже когда-то был ребёнком!

Она, решительно настроившись, подошла ближе и попыталась натянуть этот детский атрибут мне на голову. Но колпачок явно был рассчитан на голову первоклассника. Стоило Еве слегка натянуть резинку и попытаться завести её за мои уши, как тонкая резинка не выдержала трения о мою жесткую щетину, бороду и ширину скул.

— Ай! — вскрикнула она.

Резинка громко звонко лопнула прямо у неё в пальцах.

Ева недовольно и слегка растерянно посмотрела сначала на оторванную резиночку в своих руках, а потом подняла строгий взгляд на меня, разглядывая моё абсолютно спокойное лицо.

— Твоё грубое лицо всё испортило, — проворчала она без злобы, качая головой.

Она одним движением сняла с собственной головы свою шапочку, с досадой бросила обе в мусорное ведро под раковиной и тяжело, драматично вздохнула.

— Ну... хотя бы торт остался, — резюмировала она, поворачиваясь обратно к столу.

Ева поставила его поудобнее по центру, рядом аккуратно положила десертный нож, после чего задумчиво посмотрела сначала на кремовые узоры, а потом перевела взгляд на меня. В её глазах проскользнула едва заметная тень волнения.

Через секунду она подошла совсем близко. В этот момент я сидел на высоком кухонном стуле. Ева плавно встала между моих разведенных ног, сокращая всякую дистанцию, и доверительно положила свои теплые ладони мне на плечи. Ее пальцы медленно поднялись к моей шее, ласково скользнули выше и мягко запутались в коротких волосах на затылке.

— У меня не было времени приготовить тебе подарок... — тихо, с искренним сожалением сказала она, слегка опустив взгляд. — И даже если бы оно было... я всё равно не смогла бы подарить тебе что-то твоего уровня.

Я молча смотрел на неё, впитывая каждое слово, каждое движение её ресниц. Наверное, именно за эту непередаваемую, редкую в нашем мире искренность я и любил её так безоглядно. За то, что только рядом со мной она снимала все свои защитные маски, переставала играть роль недоступной или слишком сильной и просто говорила то, что действительно было у неё на душе.

Мне не нужны были никакие подарки, никакие дорогие вещи или статусные сувениры. То, что сейчас она стояла вот так близко, касалась моих волос, обдавала меня своим дыханием и смотрела мне в глаза не в моих ночных мечтах, а наяву — здесь, в моем доме, — уже было самым большим и бесценным подарком, о котором я только мог просить.

— Детка... — только и успел выдохнуть я, собираясь обнять её за талию.

— А торт я купила небольшой, — она тут же перебила меня, быстро меняя тему и упрямо вскидывая подбородок, чтобы скрыть накатившее смущение. — Потому что всё равно сегодня вечером мы соберёмся праздновать. Там будет торт раза в три больше! — уверенно и безапелляционно заявила моя Белочка.

Я усмехнулся, чуть сжав пальцы на её бедрах и сощурившись:

— А кто сказал, что я вообще буду праздновать?

Ева сразу прищурилась в ответ, в её глазах мгновенно вспыхнул знакомый азарт и дух соперничества.

— А кто сказал, что не будешь? — с таким же вызывающим, дерзким тоном парировала она. Она слегка наклонилась ко мне, заставляя меня смотреть только на нее. — Герман, ты не старик. У тебя не случился инфаркт, ничего ужасного не произошло. Ты молодой. И день рождения нужно праздновать!

Чтобы добавить своим словам веса, она эмоционально ткнула своим тонким указательным пальцем мне прямо в грудь, в область сердца.

— Понял?

Я продолжал молча и с бесконечной нежностью смотреть на неё, абсолютно очарованный её напором, не делая ни малейшей попытки возразить.

— Всё. Моё слово последнее, — победоносно подытожила она, надув губы и давая понять, что этот спор я уже проиграл.

—————

Спустя час она уже обзванивала всех, приглашая на праздник, а затем с головой ушла в подготовку дома. Повсюду царила приятная предвечерняя суета: она украшала комнаты, накрывала на стол и время от времени что-то тихо напевала себе под нос, наполняя весь дом невероятным уютом и живым теплом.

Я же продолжал работать, сидя за столиком на террасе и пытаясь распутать рабочие вопросы.

Телефон завибрировал. На экране высветилось сообщение от Леонардо. Один из должников заблокировал все возможные номера, через которые с ним можно было связаться, надеясь таким наивным образом скрыть свои обязательства.

Я невольно усмехнулся.

Храбрец.

Мысль промелькнула в голове и тут же исчезла, уступив место более точной оценке.

Нет... не храбрец.

Глупец.

Я сразу набрал Лукаса Он, как и я, был немцем, поэтому разговор автоматически перешёл на родной язык. Раздражение постепенно брало верх, холодным тоном отпечатываясь в каждом произнесенном слове. Неужели этот человек действительно решил, что, заблокировав несколько номеров, станет недосягаемым для меня?

Я спокойно и предельно четко отдал Денису несколько для будущего мертвеца. Дождавшись короткого подтверждения, сбросил вызов и отложил телефон в сторону.

Подняв взгляд, я уставился на зелёную лужайку. Именно там Феликс всегда носился по траве, когда приезжал ко мне. Обычно это простое, беззаботное зрелище помогало отвлечься от жестких реалий бизнеса, но сейчас злость и напряжение никак не отпускали.

— Ты что, дух Гитлера призываешь?

Её голос заставил меня моментально выйти из собственных мрачных мыслей. Я повернул голову и встретился с её улыбающимся, искрящимся взглядом. Ева стояла рядом, склонив голову набок. Одной этой её безобидной, слегка дерзкой фразы хватило, чтобы тяжесть и раздражение испарились хотя бы на несколько минут.

Я тихо рассмеялся, качая головой.

— Просто проблемы на работе, — ответил я, чувствуя, как расслабляются плечи.

Я опустился глубже в широкое кресло для отдыха, стоящее в тени террасы.

Она подошла ближе и без малейших сомнений устроилась у меня на коленях, лицом ко мне. Её ноги оказались по обе стороны от моих бедер, а поскольку до пола они не доставали, она слегка согнула их. Одной рукой она опиралась в деревянный столб позади меня для равновесия, а я машинально придержал её за талию своей большой ладонью, обеспечивая ей полную безопасность и комфорт. Наши лица оказались совсем рядом, так что я мог отчетливо видеть каждую золотистую искорку в её карих глазах.

— Ты из-за этого так злился? — мягко спросила она, разглядывая мои насупленные брови.

— Я не злился... Просто...

— Устал?

Она закончила фразу за меня, понимающе и тепло улыбнувшись.

Устал ли я?

Конечно.

Сколько раз мне ещё придётся разгребать одни и те же проблемы и сталкиваться с человеческой глупостью? Каждый раз мои должники почему-то были уверены, что смогут сбежать от ответственности или хитростью избежать от моей тяжелой руки.

Она ненадолго опустила взгляд на наши сцепленные руки, а затем тихо, с невероятной нежностью произнесла:

— Но сегодня же твой день рождения...

В её тоне слышалось такое искреннее, глубокое желание поднять мне настроение, защитить меня от рабочих невзгод и подарить настоящий праздник, что всё внутреннее напряжение растаяло окончательно.

Я осторожно взял её маленькую, тёплую ладонь в свою и медленно, с уважением и трепетом коснулся губами тыльной стороны её руки.

В этот момент по всему дому разнёсся звонкий заливистый звонок в дверь.

Похоже, начали приезжать первые гости.

———-

Гостями были самые близкие люди в моей жизни — семья, друзья и те, кто давно стал для меня больше, чем просто партнёрами по бизнесу. На заднем дворе моего дома царила удивительно тёплая, непринуждённая атмосфера: весело переговаривались родные, из колонок тихо лилась приятная музыка, а в воздухе уже витал аппетитный аромат специй и дыма.

Конечно же, был и Феликс.

Вот уже почти час этот маленький шпион каждые пять минут гипнотизировал нас пристальным детским взглядом. Он смотрел то на меня, то на Еву, хмурил пухлые брови, а когда наши взгляды пересекались, быстро отводил глаза в сторону, будто пытался разгадать какую-то великую тайну взрослых.

Мы готовили шашлык.

Я аккуратно нанизывал сочные куски замаринованного мяса на металлические шампуры, следя за тем, чтобы всё было идеально. Ева в это время суетилась рядом, убирая со стола соус для мяса, который кто-то из гостей случайно пролил во время оживлённой беседы. Остальные мужчины помогали с мангалом, раздувая угли и обсуждая последние новости, а их жёны вместе с Евой накрывали на большой деревянный стол, расставляли тарелки, зелень и свежие овощи, о чём-то весело и легко переговариваясь между собой. Ева так естественно вписалась в этот семейный круг, будто всегда была его неотъемлемой частью.

В какой-то момент Феликс всё-таки не выдержал своего детского любопытства.

Он решительно подошёл ко мне, дернул за край футболки и громко, на весь двор, спросил:

— Дядя Герман, это ваша жена?

После этих слов он перевёл искренний, прямой взгляд на Еву.

Она сразу замерла с салфеткой в руках, так и не дотерев край столешницы, и удивлённо посмотрела на мальчика. На её щеках мгновенно выступил едва заметный, очаровательный румянец.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как где-то глубоко в груди разливается нежное тепло от этой детской непосредственности.

— А ты хотел бы, чтобы она была моей женой? — с мягкой улыбкой спросил я, отложив шампур и присев перед племянником на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

Феликс сначала серьезно посмотрел на меня, взвешивая свой ответ, потом снова перевёл взгляд на смущённую Еву, которая затаила дыхание в ожидании.

— Да... — тихо, но очень уверенно сказал он. А затем опустил глаза и добавил чуть слышно: — Я бы хотел. Она как принцесса.

Последние слова он произнёс уже совсем смущённо, забавно переминаясь с ноги на ногу.

Я негромко рассмеялся, поднявшись во весь рост, и мысленно полностью согласился с ним. Для меня она действительно была принцессой — неземной, чистой, светлой, невероятно красивой и недосягаемой для всего того мусора, который ежедневно окружал меня в бизнесе.

— Спасибо, Феликс, — тихо ответила Белочка.

Её голос слегка дрогнул от нахлынувших эмоций. Смущённо улыбнувшись мальчику, она поспешно спрятала пылающее лицо и снова принялась вытирать и без того чистый стол.

Когда через минуту она оказалась совсем рядом со мной, проходя мимо к мангалу, я незаметно для остальных наклонился и бережно поцеловал её в макушку, вдыхая знакомый аромат ее волос.

Она ничего не сказала. Лишь на секунду прикрыла глаза, едва ощутимо прижавшись плечом к моей руке и выдыхая накопленное волнение.

---

Спустя несколько минут я уже стоял один у раскаленного мангала, время от времени переворачивая шампуры и следя за языками пламени.

Сейчас рядом никого не было. Шумная компания переместилась в глубину сада: кто-то отдыхал за накрытым столом, попивая прохладительные напитки, кто-то оживленно разговаривал в тени беседки, а некоторые дети снова с хохотом убежали играть к фонтану. Вечерний воздух становился прохладнее, а от углей шло приятное, обволакивающее тепло.

Ко мне тихо подошла Ева.

— Молодец, — с тёплой улыбкой сказала она, разглядывая подрумянившееся мясо на углях. В её глазах плясали смешинки. — А я думала, ты умеешь только жаловаться на мою работу.

Я тихо рассмеялся, качая головой. Не удержавшись, я положил свою большую, тёплую ладонь ей на хрупкое плечо и осторожно притянул её ближе к себе, укрывая от прохладного ветра.

Она, словно уже совершенно привыкнув к этому жесту и находя в нём полную безопасность, доверительно положила руку мне на талию, уткнувшись лбом в моё плечо.

— Спасибо, — совсем неожиданно для неё тихо сказал я.

Она удивлённо подняла на меня свои огромные карие глаза, в которых отражались отблески тлеющих углей.

— За что?

— За всё.

Мой голос прозвучал слишком глухо и эмоционально. Наверное, она так до конца и не поняла, что именно я имел в виду в ту секунду.

Я был благодарен ей за этот незабываемый день рождения, который благодаря её упорству стал настоящим праздником, а не очередным рабочим днём.

За то, что она вообще заставила меня его отметить и вернуться к жизни.

За тот нелепый, абсурдный случай в аэропорту, когда мы впервые столкнулись и перепутали наши чемоданы.

За то, что после её появления моё сердце впервые за долгие годы жестокости и одиночества снова научилось чувствовать и стало биться совершенно иначе.

За то, что рядом с ней я переставал быть жестким руководителем, переставал думать о бесконечных проблемах, и той колоссальной ответственности, которая давила мне на плечи 24/7.

Рядом с ней я не просто существовал или контролировал ситуацию — рядом с ней я просто жил.

Но вместе с этой всепоглощающей нежностью меня ни на минуту не покидал липкий, мучительный страх.

Страх того, что однажды она узнает всю правду обо мне.

Для неё я был лишь успешным, строгим владельцем крупной архитектурной компании — человеком, который ведет переговоры, строит грандиозные здания, общается с влиятельными бизнесменами и просто умеет решать вопросы.

Она не знала, какая огромная, опасная и тёмная часть моей жизни всегда оставалась в тени, скрытая за дорогой одеждой и стеклянными фасадами офисов. Она не ведала, насколько жестокие решения мне приходилось принимать без сомнения без страха и сожаления,и как я без сожаления отнимал жизни ,как говорится «жестоким способом» для таких людей как она.

И я до ужаса, до сжатых кулаков боялся того неизбежного дня, когда она поймёт, что я далеко не такой светлый, честный и безопасный человек, каким казался ей сейчас, когда целовал её в макушку на этом уютном семейном празднике.

Спустя час всё уже было готово.

Столы были полностью накрыты, а по всему дому и террасе царила тёплая, искренняя семейная атмосфера. Мы разговаривали обо всём на свете: со смехом вспоминали детство и юность, обсуждали новости бизнеса, делились старыми историями и просто наслаждались этим неторопливым, уютным вечером. Впервые за долгое время праздник ощущался настоящим, животворящим и лёгким.

Праздник постепенно подходил к концу. Гости, сытые и довольные, начали неспешно прощаться, благодаря за тёплый приём.

Проводив последнего гостя за массивные ворота, мы вернулись в дом. Ева сразу поспешила к столу, собираясь начать убирать посуду и расставлять тарелки, но я мгновенно остановил её, осторожно взяв за тонкое запястье.

— Не нужно. Ты устала. И тем более ты не уборщица, — сказал я тихим, не допускающим возражений тоном и, как всегда, бережно поцеловал тыльную сторону её руки.

— Да, но некрасиво всё так оставлять... — попыталась воспротивиться она, посмотрев на заставленный стол.

— Нет. Здесь последнее слово за мной, — усмехнулся я, с теплотой вспомнив, что всего несколько часов назад на кухне именно она сказала мне эти же самые слова.

Я машинально опустил руку в карман брюк и нащупал сигарету, привычно желая снять накопленное за день напряжение. Уж хотел достать её, но в следующую же секунду вспомнил про аллергию Евы на табачный дым. Тихо вздохнув, я убрал пачку обратно во внутренний карман, совершенно не жалея о своём решении.

Мы молча вышли на широкий балкон второго этажа. Ночной воздух приятной прохладой освежал лицо. Сверху открывался потрясающий кинематографичный вид на весь освещенный двор, ухоженный сад и заснувшую тихую улицу. Ева подошла ближе и, слегка прижавшись ко мне плечом, достала из заднего кармана джинсов аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги.

— Я так и не смогла отдать тебе свой подарок... — тихо сказала она, чуть опустив глаза от нахлынувшего смущения. — Пока тебе дарили такие дорогие вещи... мой как-то терялся. Но это даже не совсем подарок... Просто... я решила, что должна тебе это отдать.

Она трепетно протянула мне сложенный лист. Это было письмо. Сверху её ровным, аккуратным почерком было написано: «Открой через пять лет».

Я несколько секунд молча смотрел на эту надпись. Наверное, это был самый дорогой, самый ценный подарок, который я когда-либо получал за всю свою жизнь. Не потому, что он стоил целое состояние, как подарки бизнес-партнеров. А потому, что в него была вложена её душа. Потому что его подарила она.

— Спасибо, белочка, — тихо сказал я, аккуратно и бережно убирая письмо во внутренний карман пиджака ближе к сердцу.

— Нууу... Если ты не слишком устал... отвези меня домой, — замялась она, глядя на меня снизу вверх.

Услышав эти слова, я даже ничего не ответил. Лишь молча посмотрел на неё, слегка сощурив глаза. По одному моему взгляду она сразу поняла, что я категорически не согласен отпускать её сегодня.

— Да я бы с радостью осталась... Просто мама... папа... Они, наверное, уже устали ждать. Мне правда нужно домой, — она виновато улыбнулась и сложила ладони в умоляющем жесте. — Ну пожалуйста.

Я ещё несколько секунд пристально смотрел в её искренние глаза, сдаваясь под этим невинным напором, после чего тяжело выдохнул.

— Иди в машину, Белочка.

Она послушно кивнула, просияв улыбкой, и быстрыми шагами пошла к выходу.

Когда она скрылась за дверью дома, я всё-таки достал сигарету и зажигалку. Закурил. Сделал несколько глубоких, медленных затяжек в прохладную ночную тишину, пытаясь упорядочить свои мысли и утихомирить бьющееся сердце. Докурив, аккуратно бросил окурок в урну, спустился во двор и тоже сел в машину.

⸻

Из-за такого тяжёлого и насыщенного вечера у Белочки уже совсем не осталось сил разговаривать. Она молча сидела рядом со мной, слегка прислонившись плечом к двери машины, и задумчиво смотрела в окно.

За стеклом один за другим проплывали ночные фонари, редкие машины и пустые улицы. Иногда их свет отражался в её глазах, и мне казалось, будто в них горят маленькие огоньки.

После этого долгого и насыщенного вечера у Белочки почти не осталось сил даже на разговоры. Это было видно сразу: обычно Ева не могла долго молчать — ей всегда требовалось что-то сказать, пошутить, вступить в споры или просто прокомментировать всё происходящее вокруг. Но сейчас она тихо сидела рядом, прислонившись к спинке сиденья, и с лёгкой, едва уловимой довольной улыбкой наблюдала за дорогой.
За стеклом медленно проплывали огни ночного города. В её глазах отражались золотистые блики фонарей, и это спокойствие невольно заставляло меня улыбаться. Я вёл машину молча, но в этой тишине не было ни капли неловкости — скорее наоборот. За последнее время я привык к тому, что рядом с ней мне не нужно играть привычные роли. Не нужно быть строгим владельцем компании, человеком, от которого ждут немедленных решений, или тем, кто обязан держать под контролем абсолютно всё.
Мой взгляд на секунду скользнул к ней.
«Интересно, что же она там написала? Что решила оставить мне на пять лет вперёд?»
Мысли сами собой вернулись к её словам, и я тихо спросил:
— А что ты написала в письме?
Ева тут же повернула голову, и в её взгляде блеснула знакомая хитрая ухмылка, которую я уже научился читать без труда.
— Только не посмей прочитать его, как только я переступлю порог дома! Там же большими буквами написано: «Открыть через пять лет». Или тебе ещё на немецком продублировать? Не смей читать, а то заберу.
Я тихо усмехнулся. Даже сейчас, уставшая после тяжелого дня, она оставалась верна себе.
— Спокойно. Не прочитаю.
Одной рукой я осторожно коснулся её затылка и мягко притянул к себе. Ева без малейшего сопротивления подалась навстречу и прижалась к моему плечу. Этот простой, доверчивый жест значил для меня куда больше, чем любые материальные вещи, которые я мог ей предложить. Наклонившись, я прикоснулся губами к её лбу.
— Реально не прочитай, — тихо прошептала она, поднимая взгляд, будто пытаясь удостовериться, что я действительно понял её.
Я уже собирался ответить, но взгляд случайно скользнул дальше — через её плечо, в зеркало заднего вида. Сначала я заметил лишь неясное движение: машина позади нас приближалась слишком быстро и чересчур уверенно.
Внутри мгновенно натянулась струна. Это чувство я знал слишком хорошо. Опасность.
Ева продолжала улыбаться, ничего не замечая. Она что-то говорила, но я уже не слышал слов — мозг мгновенно переключился в иной режим, оценивая расстояние, траекторию движения и возможные риски. Всю жизнь я привык замечать угрозу раньше остальных: это была не паранойя, а суровый опыт, научивший меня тому, что одна секунда может решать всё.
Чужой автомобиль сравнялся с нами, и в тот же миг я увидел, как медленно опускается его боковое стекло.

Суки

Время словно замедлило свой ход. Ева заметила, как изменилось моё лицо, её улыбка угасла, а взгляд стал растерянным. Она поняла, что я смотрю не на неё, и уже собралась повернуться к окну, но я не позволил.
Моя рука мгновенно перехватила её, быстро, но осторожно прижимая ниже. Одной рукой заставив её опуститься, я одновременно заблокировал её своим телом, уводя из возможной линии огня. Она испуганно ахнула, ничего не понимая, а я не мог терять секунды на объяснения.
В следующий миг раздался резкий, оглушительный звук. Плечо прожгла острая боль, но она не имела никакого значения. В голове билась только одна мысль: «Она рядом. Она цела. Она дышит».
Я крепче сжал руль. Не от страха — от поднимающейся из глубины холодной, яростной злости. Кто-то посмел принести угрозу туда, где находилась она..
Белочку, я ещё крепче прижал её к сиденью одной рукой, не позволяя поднять тело или рискованно дернуться. Другой рукой мёртвой хваткой вцепился в руль.

Преследователи всё ещё держались вплотную. Они рассчитывали, что я поддамся панике и буду просто уходить от погони.

Ошиблись.

Я до упора вдавил педаль газа. Двигатель глухо, хищно взревел, и машина мгновенно рванула вперёд, выжимая максимум. Несколько бесконечно долгих секунд я непрерывно следил за их движением через зеркало заднего вида, в уме вычисляя траекторию и просчитывая каждый метр.

Ещё...

Я дождался идеального момента — когда их нос сравнялся с нашим левым крылом.

Резкий, рассчитанный рывок руля влево. Раздался оглушительный, скрежещущий удар металла о металл — мощный корпус моего автомобиля с силой впечатался в их бок. В этот момент Ева успела поцарапать и от того что крепко сжала мою руку. Но я не ударил так сильно чтобы они были в мертвы, они достойны такой быстрый спокойной смерти.

От такого неожиданного и жёсткого тарана этот пидор потерял контроль. Их машину резко крутануло поперёк полосы. Покрышки со вскриком задымились, выжигая чёрные следы на асфальте. Автомобиль несколько раз бросило из стороны в сторону, после чего он на скорости вылетел за пределы дороги и, развернувшись, окончательно замер далеко позади в облаке пыли.

Я даже не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, что с ними стало. Мне было абсолютно всё равно. Единственное, что имело значение прямо сейчас, — это Ева.

Вернув взгляд на ночное шоссе, я снова чуть крепче прижал её к себе, пытаясь передать хотя бы капли своего тепла.

— Всё... Всё хорошо, — тихо, почти шепотом произнёс я, хотя прекрасно понимал: ни черта сейчас не хорошо.

Плечо прожигал адский огонь. Я физически чувствовал, как тёплая кровь медленно пропитывает ткань рубашки, но эта боль казалась чем-то далёким и несущественным. В голове навязчивым молотом стучала лишь одна страшная мысль:

Если бы я опоздал хотя бы на долю секунды...

Челюсти сжались до хруста. Они направили угрозу не на меня. Они посмели целиться в неё

И это было единственным, чего я им никогда не прощу.. Всё произошло в считанные мгновения, но для меня каждая секунда тянулась бесконечно.Свернув с основной трассы, я повез её к дому. Главное — убедиться, что она в полной безопасности.
Через несколько минут мы замерли у особняка .Ева медленно поднялась с сиденья, переведя испуганный взгляд с моего лица на окровавленное плечо. И в её глазах я увидел то, чего боялся больше всего: не упрёк, не вопросы, а слезы. Её руки сильно дрожали.
Я осторожно поднял руку и большим пальцем вытер слезу с её щеки.
— Что ты плачешь? — тихо спросил я, стараясь говорить как можно ровнее, чтобы скрыть собственный эмоциональный накал. — Ты же не ранена. Всё хорошо, детка. Сейчас зайдём домой, и всё будет в порядке.
Но она продолжала молча смотреть на меня, и в этом взгляде было столько боли и испуга, что мне стало тяжелее, чем от самой раны. Я мог справиться с физической болью, мог решить любые проблемы и дать отпор любым врагам. Но я не хотел, чтобы она смотрела на меня с этим чувством. Не хотел, чтобы её искренняя улыбка гасла из-за страха.
И именно это пугало меня больше всего: не кровь и не ранение, а осознание того, что причиной её слёз и этого ужаса стал я и мир, который меня окружает.

Её глаза смотрели на меня так, будто даже здесь, у моего дома, под полной защитой и в привычной тишине, она всё ещё не ощущала себя в безопасности. Вокруг стояла абсолютная ночная глушь, не было ни единого намека на угрозу, но её растерянный, полный ужаса взгляд всё равно упрямо скользил по тёмным силуэтам деревьев, пытаясь разглядеть опасность где-то там, позади нас. Она всё еще была в том моменте, когда взревел двигатель, а за окном раздался тот кошмарный звук.

Я осторожно сжал её дрожащие ладони в своих и нежно прикоснулся губами сначала к одной, потом к другой, пытаясь вытащить её из этого липкого оцепенения и вернуть в реальность.

— Я сейчас выйду, открою тебе дверь. И пока я рядом, никто даже близко не посмеет причинить тебе вред, — произнёс я тихо, но так твёрдо и убедительно, насколько только мог. — Мы зайдём в дом, и ничего подобного больше никогда не повторится. Я знаю, ты не всегда веришь простым словам, но сейчас тебе нужно быть сильной, девочка. Слышишь меня?

Но Ева всё ещё оставалась натянутой, словно готовая лопнуть струна. Её пальцы в моих руках были сжаты до посинения, плечи судорожно приподняты, а глаза, быстро наполнявшиеся горячими слёзами, цеплялись за моё лицо, будто за единственную соломинку в этом хаосе.

— У... у тебя... к-кровь... — с трудом выговорила она, сильно запинаясь от подступающей истерики.

Ева попыталась с силой высвободить свои ладони, чтобы указать на моё пропитанное тёмным пятном плечо, но я не позволил. Я лишь крепче перехватил её тонкие запястья и снова прижал их к своим губам, давая почувствовать моё дыхание и твёрдый пульс.

— Ты слышала, что я тебе только что сказал? — мой голос оставался предельно спокойным, глубоким и ровным, глуша её панику.

Она крепко поджала губы и опустила взгляд вниз, отчаянно пытаясь сдержать эмоции и взять себя в руки, но свежие слёзы всё равно заблестели на её ресницах и одна за другой покатились по бледным щекам.

Выйдя из машины, я ступил на прохладный ночной воздух и уверенным, ровным шагом обошёл капот. Открыв пассажирскую дверь, я протянул ей открытую ладонь:

— Давай

Она попыталась подняться сама, опираясь о край сиденья, но дрожащие ноги от пережитого шока просто отказывались её слушать.

— Нет, не надо... я сама смогу, — едва слышно прошептала она, пытаясь проявить ту самую упрямую самостоятельность, которую я так в ней любил.

Но я сразу понял, что она слишком переоценивает свои силы. Не давая ей оступиться или упасть на асфальт, я мгновенно подхватил её одной здоровой рукой за нижнюю часть таза и мягко прижал к себе. Её ноги оторвались от земли — я нес её так легко, будто она ничего не весила. Ева инстинктивно обхватила мою шею обеими руками, сжимая пальцы на моей затылке и отчаянно, до дрожи в теле стараясь даже случайно не задеть моё раненое плечо.

Мы молча прошли через массивные двери и вошли в дом. Внутри стояла полутьма, нарушаемая лишь мягким приглушённым светом. Я осторожно поднёс её к столу и посадил на край, чтобы она наконец почувствовала под собой твёрдую опору. Затем налил в стакан чистой воды, добавил туда пару капель успокоительного и протянул ей. Ева схватила стакан обеими руками и быстро выпила всё до последнего глотка, пытаясь хоть как-то унять внутренний трепет и привести в порядок спутанные мысли.

Дав ей немного времени прийти в себя и привыкнуть к тишине комнаты, я повернулся к ней боком и медленно начал расстёгивать верхние пуговицы на своей рубашке, чтобы оценить повреждение. Ткань на плече уже липла к коже.

Вдруг за моей спиной раздалось лёгкое шуршание одежды и тихий шаг.

— Дай помогу... — тихо, почти шёпотом проговорила моя испуганная Белочка.

Я медленно повернулся назад. Она приближалась ко мне шаг за шагом — всё ещё немного дрожа от остатков страха, но в её взгляде уже не было той растерянности. В нём появилось чёткое, осознанное желание проявить заботу и помочь мне.

Её холодные пальцы осторожно коснулись ткани у моего ворота и начали аккуратно расстёгивать пуговицу за пуговицей. Я накрыл её маленькие ладони своими — не для того, чтобы остановить её порыв, а чтобы передать своё уверенное тепло и окончательно унять эту мелкую, нервную дрожь в её руках.

Когда последняя пуговица поддалась, Ева осторожно, боясь причинить мне лишнюю боль, попыталась спустить окровавленную рубашку с моих плеч.

А я в этот момент смотрел только на неё. На то, как трепещут её ресницы, как меняется её мимика, как с каждым глубоким вздохом к ней возвращается самообладание. Я видел, как к ней постепенно, миллиметр за миллиметром, возвращается осознание происходящего. В этот момент она узнавала мою тёмную сторону от которой другие предпочли бы с ужасом отвести взгляд.

— Боже, Герман... Твоя рана выглядит просто страшно...
Её голос дрожал и срывался на каждом слове, а в глазах блестели новые слезы. Ева замерла, панически переводя взгляд с повреждённых тканей на моё лицо, боясь сделать лишнее движение и причинить мне ещё большую боль.
Я мягко и осторожно перехватил её пальцы, всё ещё зависшие в воздухе возле моего раненого плеча. Нежно прижав её ладони к своей груди, я медленно опустил их чуть ниже, надеясь унять её трепет.
— Не напрягайся, Белочка. Всё под контролем, — тихо проговорил я, стараясь говорить как можно ровнее.
— Да я так ещё больше напрягаюсь... — едва слышно пробормотала она, мгновенно смутившись, потому что её тёплые, чуть дрожащие ладони теперь напрямую касались моего обнажённого пресса.
Эта её искренняя, неуклюжая реакция даже в такой острой ситуации пробила мою внутреннюю броню, и я тихо усмехнулся.
Но уже через секунду я жестоко пожалел об этом порыве. Мышцы груди и плеча дернулись, резкая, пронизывающая боль импульсом прожгла всё тело, и улыбка мгновенно испарилась с моего лица, сменившись едва заметной гримасой.
— Никогда больше не смейся! Пожалуйста... — почти с паникой прошептала Ева, окончательно растерявшись. В её глазах читался такой удушающий страх за меня, что мне самому стало не по себе. — Может... может, вызвать скорую? Пожалуйста, Герман, давай вызовем врачей!
— Нет, никаких врачей, — твердо ответил я, не желая привлекать лишнего внимания к произошедшему. — Принеси мне вату из аптечки. И посмотри на кухне, есть ли водка. Остальное я сделаю сам.
Она не стала спорить, понимая, что сейчас не время для перепалок, и сразу поспешила выполнять просьбу, торопливо исчезнув в глубине дома.
Пока её не было, я достал медицинский пинцет и дезинфицирующие средства, которые всегда хранил под рукой на случай подобных непредвиденных ситуаций — моя жизнь никогда не была абсолютно спокойной.
Когда Ева вернулась, на ходу прижимая к груди всё необходимое, я молча взял из её рук бутылку. Скрутив крышку, сделал несколько больших, глубоких глотков прямо из горлышка, чтобы алкоголь хоть немного затуманил восприятие и притупил дикую боль. А затем, не давая себе времени на сомнения, медленно вылил оставшуюся прозрачную жидкость прямо на рану.
По всему телу мгновенно прошла жгучая, почти невыносимая волна боли. Казалось, плечо обдало раскаленным железом. Я до хруста сжал челюсти и закрыл глаза на пару секунд, выдерживая этот удар и стараясь не выдать перед Евой ни единого звука.
Затем, собрав всю волю в кулак, я взял пинцет и сосредоточенно, аккуратными и точными движениями начал обрабатывать повреждение. Каждая секунда давалась с трудом, но я заставлял себя сохранять абсолютное внешнее спокойствие.
Через несколько длинных, мучительных минут процедура наконец завершилась. Я тщательным образом обработал края раны, приложил плотный слой стерильной ваты и туго, профессионально перевязал плечо бинтом, фиксируя повязку.
Когда всё было сделано, я тяжело перевёл дыхание и медленно поднял взгляд.
Передо мной всё это время неподвижно стояла моя Белочка. Она смотрела на меня широко раскрытыми, темными от ужаса и нежности глазами, всё ещё не в силах оправиться от увиденного. В её взгляде смешалось всё: испуг, шок, боль за меня и какая-то новая, глубокая осознанность.
Вдруг, совершенно неожиданно для меня, Ева сделала шаг вперёд, наклонилась и очень осторожно, едва ощутимо касаясь, прикоснулась своими губами к моим.
Этот поцелуй был совсем коротким, невероятно нежным и всё ещё несъёмно дрожащим от пережитого стресса, но в нём было столько искреннего чувства, сколько она никогда не передала бы словами.
— Жизнь... она очень непредсказуема, — тихо, почти разбито произнесла моя девочка,отстранившись лишь на пару сантиметров. — Я только что отдала тебе то письмо, чтобы ты открыл его через пять лет... А 20 минут назад ты едва не погиб у меня на глазах.
Её голос окончательно сорвался на последнем слове, и Ева беспомощно закрыла глаза. По её бледным щекам снова быстро покатились горячие, крупное слёзы.
Я осторожно поднял свою здоровую руку и ласково вытер мокрые дорожки большим пальцем. А затем мягко обхватил её лицо обеими ладонями, принуждая посмотреть на меня. Не отрывая своего взгляда от её наполненных слезами глаз, я снова накрыл её губы своими — медленно, глубоко и полон той самой несказанной нежности, которую больше не имел права скрывать.

Я медленно опустил руки, давая ей возможность полностью сосредоточить внимание на мне, и тихо, но повелительно произнёс:

— Посмотри на меня.

Я терпеливо дождался, пока Ева перестанет избегать контакта и её распахнутые, полные слёз глаза встретятся с моими. В комнате стояла звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь нашим неравномерным дыханием.

— Ты знаешь, что самое страшное в моей жизни? — прошептал я.

Она молчала, застыв на месте, и лишь медленно покачала головой из стороны в сторону.

Я коротко усмехнулся — не весело, а глухо, с оттенком какой-то горькой иронии над собственным прошлым.

— Не пуля, — перечислил я, едва заметно качнув головой. — Не враги. И даже не смерть. Я слишком давно перестал их бояться. Человек, который вынужден жить такой жизнью, как у меня, однажды доходит до грани: он либо погибает в первом же переплёте, либо намертво привыкает смотреть любой опасности прямо в глаза, не моргая.

я сократил и без того крошечное расстояние между нами. Моя тень полностью накрыла её хрупкую фигуру.

— Но сегодня я испугался. Очень испугался, — голос звучал хрипло, вырываясь из самой глубины груди. — Не за себя, белочка,За тебя. Когда я заметил дуло, направленное в твою сторону... у меня внутри будто оборвался важный канат, державший меня на плаву всю жизнь. В ту долгую секунду мне было абсолютно плевать, куда попадет выстрел, сколько крови я потеряю и останусь ли вообще в живых к концу этой ночи. Единственное, честно говоря, чего я отчаянно хотел — чтобы эта дрянь никогда даже близко не касалась тебя.

Я поднял руку и нежно провёл подушечками пальцев по её влажной от слёз щеке, ощущая, как она едва ощутимо вздрогнула от этого прикосновения.

— И именно тогда, в том хаосе, я окончательно понял... Я люблю тебя.

Затаив дыхание, Ева не сводила с меня глаз.

— Не потому, что ты безумно красивая... — произнёс я и тут же на мгновение осекся, понимая, как глупо это могло прозвучать в такой момент, будто я обесцениваю её внешность. Я быстро поправился, мягко добавив: — Хотя для меня красивее тебя женщины на этой земле просто не существует.

Она коротко вздохнула, а я продолжить вкладывать в эти слова весь накопленный груз невысказанных чувств:

— Я люблю тебя не потому, что рядом с тобой мне бывает спокойно, и не только за то, что ты умеешь вытаскивать из меня улыбку. Я люблю тебя потому, что рядом с тобой — впервые за многие долгие, сухие годы — я перестал быть исключительно «фон Бергом», человеком-функцией, которого абсолютно все вокруг привыкли либо панически бояться, либо бездумно уважать, либо тихо ненавидеть.

Я сделал небольшую паузу, давая словам осесть в её сознании.

— С тобой я просто мужчина. Обычный человек, который мечтает вечером вернуться домой после тяжело дня и увидеть одну-единственную девушку. Я хочу слышать, как ты снова и снова споришь со мной по пустякам. Как закатываешь эти свои невероятные тёмные глазки. Как язвишь, отвечая сарказмом. Как смеёшься надо мной. Даже когда ты делаешь это абсолютно намеренно, чтобы просто вывести меня из себя.

Моя рука переместилась на её затылок, пальцы запутались в мягких волосах.

— Я люблю в тебе абсолютно всё. Твои глаза. Твои маленькие, тёплые руки. Твои волосы. Твой искренний, громкий смех. Твою безграничную доброту, которую ты пытаешься прятать за колкостями. Твоё упрямство. Твою очаровательную неуклюжесть и этот неконтролируемый смех невпопад, когда тебе становится неловко. Я люблю каждую твою часть настолько сильно и глубоко, что иногда сам перестаю себя узнавать.

Я чуть нагнулся ближе к её лицу.

— Всю жизнь я никому не позволял управлять моими мыслями или решать, о чём мне думать. Но ты... Ты каким-то чудом умудряешься находиться в моей голове круглые сутки. На самых сложных переговорах. За рулём. Глубокой ночью и ранним утром. Когда я загружен работой, когда молчу или когда с кем-то разговариваю. Ты всегда рядом. Ты стала моим домом.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как пульсирует рана на плече, но эта боль сейчас казалась лишь фоном.

— И знаешь, что меня больше всего злит? То, что я уже физически не представляю своей жизни без тебя. Я никогда и никому не говорил подобного. Ни разу в жизни. Но сегодня скажу. Я люблю тебя настолько сильно, Ева, что готов без раздумий отдать всё, что имею. Свои деньги, свой бизнес, влияние, свою громкую фамилию... даже саму жизнь. Всё это не имеет для меня ровным счётом никакой цены, если однажды утром рядом не окажется тебя. Потому что единственное настоящее богатство, которое я действительно панически боюсь потерять, прямо сейчас стоит передо мной.

Я наклонился так близко, что наши дыхания смешались в одно, и шепнул ей прямо в губы:

— Запомни одну простый вещь, Белочка. Пока я жив... Никто и никогда не посмеет причинить тебе боль. Никто не заставит тебя плакать от страха. Никто не заберёт твою улыбку. Потому что отныне это моя главная ответственность. И если однажды мне придётся выбирать между собственной жизнью и твоей... Я даже на долю секунды не задумываясь выберу тебя. Каждый раз. Без единого исключения. До последнего своего вдоха.

Когда я закончил говорить эти слова, внутри будто упал огромный каменный валун, давивший на душу ещё с того самого дня, когда мы после долгой поездки роняли чемоданы у входа и молча смотрели друг на друга. Все эти чувства копились слишком долго. Я произносил их медленно, глухо и немного хрипло — непрекращающаяся, ноющая боль на раненом плече продолжала настойчиво гудеть при каждом движении грудной клетки.

Ева смотрела на меня, затаив дыхание, а затем её губы задрожали.

— Никогда больше не говори так... — прошептала она, и её голос болезненно сорвался. — Ты говоришь это так спокойно... будто действительно в любую секунду готов умереть. А я не готова. Слышишь? Я никогда в жизни не буду к этому готова!  Я люблю тебя, Герман. Так сильно... Что несколько минут назад, там, на дороге, у меня просто перестало биться сердце. Когда я увидела эту кровь... Когда осознала, что ты без колебаний закрыл меня собой... Я думала, что теряю тебя. Я не слышала ничего вокруг: ни гула мотора, ни улицы. Не видела дороги. Не ощущала саму себя. Я только смотрела на тебя и до боли в груди молилась про себя, чтобы ты продолжал дышать.

Ева бессильно уткнулась лбом в мою грудь, осторожно, до миллиметра обходя повреждённое, перевязанное бинтами плечо. Её тело сотрясал мелкий плач.

— Мне не нужны твои деньги... Не нужны дорогие подарки или эти бриллианты. Мне просто нужен ты. Живой. Пусть строгий, с этим твоим тяжелым, мрачным взглядом и грубоватым тоном. Даже с твоими ужасными, невыносимыми привычками... Только живой.

Она снова медленно подняла ко мне своё заплаканное лицо. Её мокрые, темные от слёз глаза смотрели с такой концентрированной нежностью и ранимостью, что это отозвалось во мне куда больнее, чем недавний ожог от пули.

— И знаешь... — едва слышно добавила она. — Ты сказал, что я — твой дом. А ты... Ты стал моим сердцем. И, пожалуйста... Пожалуйста, береги моё сердце.