Моя опоздавшая любовь

Дорогой читатель поставь звёздочку⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️

Ты поставил?

Точно?!🧐

Ладно читай🙂‍↕️

Мой тг канал:Моя опоздавшая любовь

Я и так никогда не любил свой постоянный график. Каждый грёбаный день превращался в бесконечный день сурка, где я был заперт за этим массивным столом из темного дуба. Вечные стопки бумаг, которые, казалось, размножались сами по себе, бессмысленные встречи, договоры, бесконечные предупреждения подчиненным и партнерам. Рутина. Она способна сожрать любого, но всё это не ломало меня так, как понимание одной простой, выжигающей изнутри вещи: я не мог выкроить даже пятнадцать минут, где мы с Белочкой были бы предоставлены сами себе. Всего пятнадцать минут наедине с ней. Неужели я просил слишком многого?

Единственные места, где я вообще имел легальную возможность её видеть, — это мой душный офис и её дом. Точнее, её дом *мог бы* стать таким местом, если бы её батя в какой-то момент решил, что он там главный, Но так как я, пусть и жестко, решил эту проблему, единственным безопасным пространством для наших встреч остался офис. Чертов бизнес-центр, где просто не было времени. Здесь мы могли только пересекаться взглядами — мимолетно, остро. А если день по-настоящему удавался, она сама приносила мне документы на подпись, и тогда воздух в кабинете становился настолько густым, что его можно было резать ножом.

Сегодня утром мы случайно встретились в лифте. Секундная вспышка, от которой внутри всё перевернулось. И как же это было бы прекрасно, если бы Леонардо не оказался рядом. Этот придурок умудрился заметить абсолютно всё: мою реакцию, едва уловимую дрожь и, главное, те взгляды, которые Ева бросала на меня.

Конечно, после того как я едва сдержался, чтобы не вышвырнуть этого так называемого друга из закрывающегося лифта, он не заткнулся ни на минуту. Весь оставшийся путь до кабинета он продолжал перемывать кости этому случаю, разглагольствовать о моей «неконтролируемой ревности» и «нездоровой привязанности» к Еве. И всё это, разумеется, сопровождалось его фирменными идиотскими шутками, от которых кулаки чесались сами собой.

Бывают моменты, когда мне даже не нужно вникать в суть корпоративных проблем или узнавать, насколько серьезно облажался очередной отдел. Достаточно просто посмотреть на реакцию Леонардо. Когда я вижу его непривычно серьезный, собранный взгляд, внутри меня самого всё мгновенно каменеет. Конечно, такое случается нечасто — обычно он ведет себя как паяц, — но случается. И если быть до конца честным с самим собой, в такие минуты он мне нравится гораздо больше. В эти моменты я вижу человека, на которого могу опереться.

Чёрт, я просто теряю над собой контроль, когда она находится в пределах моей досягаемости. Чуть позже, когда мы наконец-то остались в кабинете одни, без лишних ушей и глаз, стены словно сузились. Я едва удержал себя в руках, чтобы не наплевать на все приличия, не прижать её к этой чертовой стене и не зацеловать до беспамятства. А её глаза... Эти хитрые, вызывающие, чертовски манящие глаза. То, как она посмотрела на меня из-под ресниц — дерзко, с едва заметным вызовом, — ясно давало понять: мне дали зелёный свет. Она играла со мной, зная, какую власть имеет.

А сейчас? Сейчас все двери для меня снова оказались закрыты. Иллюзия близости растаяла.

Я устало перевел взгляд на наручные часы и нахмурился. Время поджимало. Я прекрасно понимал, что её уже давно не должно было быть здесь, в этом здании. Моя девочка уже наверняка вовсю готовится к своему сегодняшнему концерту, волнуется, повторяет программу. Ей нужно быть там, а не в этой офисной коробке.

Чтобы хоть немного разогнать кровь и унять внутреннее раздражение, я поднялся из-за стола и вышел из кабинета. Засунув руки в карманы брюк, медленно подошел к перилам внутренней галереи. С высоты второго уровня весь офис был как на ладони. Внизу кипела работа: десятки сотрудников сидели за своими столами, мерцали экраны мониторов, звонили телефоны, а над всем этим стоял привычный рабочий гул.

Стоило мне остановиться у перил, как мое появление заметили. По оупенспейсу словно прошла невидимая волна. Спины мгновенно выпрямились, разговоры оборвались, а взгляды торопливо вернулись к мониторам. Всего несколько секунд — и офис снова выглядел образцово дисциплинированным.

работники планктона тут же зафиксировали мое появление. Это произошло мгновенно. Все как один выпрямили спины, словно стадо испуганных сурикатов, или как школьники, завидевшие строгую мать, которая каждые пять минут монотонно повторяет: *«Выпрями спину, не горбься»*.

Клавиатуры застучали с удвоенной силой. Все начали симулировать бурную деятельность и работать еще быстрее, будто прямо сейчас, в эту самую секунду, я собирался выйти в зал, выбрать лучшего сотрудника по результатам пятиминутки и великодушно назначить его директором компании вместо себя. Идиоты.

От откровенной скуки и желания отвлечься от мыслей о предстоящем вечере я начал лениво рассматривать лица людей через перила.Мой скользящий, холодный взгляд переходил от одного стола к другому, пока резко не споткнулся о единственную сотрудницу, которая даже не повернула головы в мою сторону. Ей было абсолютно плевать на то, что директор наблюдает за залом.

Чёрт.

Я зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, видение не исчезло. Это была Ева.

Что, черт возьми, она здесь делает в такое время?

Она сидела за своим рабочим местом и абсолютно спокойно, сосредоточенно перебирала какие-то бумаги, словно не её концерт должен был начаться в ближайшие часы. Словно она вообще не должна была уже давно собираться дома. У меня внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Может, что-то случилось? Может, выступление отменилось, а я не знаю?

Ощущая, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с тревогой, я развернулся, толкнул тяжелую дверь кабинета и медленным, размеренным шагом направился к рабочему столу своей секретарши. Каждое мое движение было просчитано, лицо оставалось каменной маской.

— Кристина, позови Еву ко мне, — небрежно, не спеша бросил я, даже не удостаивая секретаршу взглядом.

Кристина тут же встрепенулась, картинно поправляя блузку.
— Герман Эмильевич... — её голос внезапно приобрел какую-то приторную, вязкую окраску. — Может, я лучше принесу вам чашечку кофе?.. Я замечу, ваши мышцы выглядят такими напряженными. Зачем вам эти отчеты? Может... я сделаю вам массаж?..

Последние слова она почти простонала, подавшись вперед и пытаясь поймать мой взгляд своей дешевой уловкой.

Меня передернуло от отвращения. Эта фальшь, эта неуместная доступность в момент, когда в нескольких метрах отсюда сидела Ева, подействовали на меня как красная тряпка на быка. Я больше не намерен был терпеть это ни секунды. Сдерживать гнев в отношении подчиненных я никогда не умел, да и не считал нужным.

— Мне повторять?! — резко, свинцово отрезал я, остановившись и посмотрев ей прямо в глаза. Мой голос прозвучал как удар хлыста, заставив Кристину вздрогнуть.

— Нет, я... я всё поняла, Герман Эмильевич, — моментально сдулась она, побледнев и трусливо опустив взгляд в пол.

В этот же момент я, не тратя больше ни секунды своего времени на лицезрение её испуганного лица, круто повернулся на каблуках и направился обратно в свой кабинет. Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком, отсекая меня от внешнего мира. Теперь оставалось только ждать, когда Ева переступит этот порог.

В кабинете я продолжал стоять у стеклянной стены, но всё моё внимание мгновенно переключилось, стоило двери открыться без предупреждения. Без этого раздражающего, робкого стука, которым обычно пользовались подчиненные.
Мне даже не нужно было поворачиваться, чтобы узнать вошедшего. Этот уверенный, легкий шаг, этот едва уловимый аромат я мог узнать среди тысяч других.
— Что? — спокойно спросила она.
В её голосе , только лёгкое недоумение. Всем своим видом она показывала, что совершенно не понимает, зачем я оторвал её от дел и вызвал к себе.
— Ничего не смущает? — произнёс я, намеренно не оборачиваясь и продолжая смотреть на копошащихся в зале сотрудников, хотя на самом деле всё мое существо было сосредоточено на её отражении в стекле.
Я заметил, как она опустила взгляд, осматривая себя, свою одежду, а затем недоуменно огляделась по сторонам, пытаясь найти причину моего вопроса в интерьере кабинета.
— Интересно, и что именно меня должно смущать?
— То, что ты здесь, — твердо ответил я.
— Мой годовой контракт с тобой закончился, и я свободна, Герман Эмильевич? — как всегда, с легкой, колючей издёвкой закончила она, умело выдерживая дистанцию.
Я тихо усмехнулся этой её неизменной привычке колоть меня при каждом удобном случае. Наконец я повернулся к ней лицом. Медленно, сокращая расстояние между нами и направляясь к своему рабочему столу, я произнес:
— Детка, мы же договорились, что ты должна была покинуть офис еще три часа дня.
Ева замерла. На её лице отразился целый спектр эмоций: от легкого раздражения до внезапного осознания. Кажется, она только сейчас поняла, о чём именно я говорю и какую деталь она упустила в своей рабочей суете.
Она резко и быстро достала телефон и взглянула на экран, где светились цифры.
16:00.
От неожиданности и легкого шока её рот слегка приоткрылся, а ладонь тут же накрыла губы, словно это могло вернуть упущенные часы назад.
— Господи, Герман! — воскликну а она, мгновенно забыв про весь свой официальный тон.
Она начала нервно ходить из угла в угол по моему просторному кабинету, не зная, за что ухватиться.
— Я опаздываю! Я ничего не успею! Боже мой...
Я даже не успел толком среагировать на её внезапную панику, как Ева уже что-то быстро, лихорадочно печатала в своем телефоне. Через секунду она, не теряя времени, приложила трубку к уху.
— Алло, такси? Да, здравствуйте... — её голос слегка дрожал, когда она начала быстро называть адрес офиса и концертного зала.
Видеть её такой растерянной было непривычно. Я молча подошёл к ней со спины, чувствуя исходящее от неё тепло, уверенно положил руку на её тонкую талию и спокойно, но властно забрал телефон из её руки. Нажав на кнопку отбоя, я сбросил вызов и заставил её посмотреть мне прямо в глаза.
— Я отвезу, — коротко и не терпящим возражений тоном отрезал я.
— Тогда давай быстрее! — вместо того чтобы спорить, она буквально запрыгала на месте от переполнявшего её волнения.
Она мертвой хваткой схватила меня за руку и буквально потащила к выходу из кабинета, словно её хрупкая сила могла заставить время двигаться вспять или ускорить мои шаги.
Я невольно усмехнулся, послушно следуя за ней, хотя обычно никто в этой жизни не смел меня торопить.
— Белочка, успокойся. Ты всё успеешь, — мягко произнес я, пытаясь сбить этот накал паники.
Но, кажется, мои спокойные слова совершенно не помогли. В её глазах горел самый настоящий пожар.
Мы вместе стремительно вышли из офиса, под удивленные взгляды сотрудников, которые провожали нас молчаливым недоумением. Если честно, мне чертовски нравилось наблюдать за ней в такие моменты. Обычно Ева изо всех сил пыталась казаться взрослой, подчеркнуто серьёзной, независимой и самостоятельной женщиной, которая способна контролировать всё вокруг. Но сейчас, отбросив все маски, передо мной была просто взволнованная, искренняя девушка, которая до безумия боялась опоздать на своё важное выступление. И эта её уязвимость делала её еще ближе.
Мы спустились на парковку. Я подошел к своей машине и открыл перед ней дверь. Ева буквально влетела в салон и быстро села на сиденье, тут же потянувшись за ремнем безопасности.
— Герман, конечно, мы очень спешим, но, пожалуйста, не гони слишком сильно! — взмолилась она, преданно посмотрев на меня, когда я сел за руль.
— Хорошо, — тихо ответил я.
Прежде чем завести мотор, я перехватил её ладонь и легко, едва ощутимо коснулся губами её прохладных пальцев, вкладывая в это движение всю свою поддержку.
— Ты успеешь. Даже не думай об этом. Я обо всем позабочусь.
Я повернул ключ в замке зажигания, мощный двигатель послушно заурчал, и мы плавно выехали со стоянки на оживленную городскую дорогу.
Всю дорогу, пока мы лавировали в потоке машин, она так и не выпустила мою руку. От переполнявшего её волнения её тонкие пальцы постоянно перебирали мои: то крепко сжимали их, словно ища опору, то слегка отпускали, когда она отвлекалась на проплывающие за окном улицы. А я ехал, вел машину одной рукой и лишь сильнее убеждался в одной простой истине: я готов смотреть на неё бесконечно. В любой роли, в любом настроении — даже когда она так сильно переживает.

В 04:20 мы уже стояли у дверей её дома, а Ева, потеряв всякое терпение, всё стучала и стучала в массивную деревянную дверь. Паника внутри неё, казалось, достигла своего пика.

— Мама! Ну же, открой! — в её голосе звенели нотки отчаяния.

Её мать открыла дверь стремительно, явно собираясь высказать дочери всё, что думает о столь раннем или, наоборот, позднем визите. Но весь её заготовленный гнев и эмоции быстро сменились искренним удивлением, стоило ей заметить мою монументальную фигуру, возвышающуюся прямо за спиной Евы.

— Ой, Герман, здравствуйте, — удивленно произнесла женщина, и на её губах тут же заиграла легкая, понимающая улыбка. Она посмотрела на дочь долгим, хитрым взглядом.

В этот момент пазл в моей голове окончательно сложился. Теперь я отчетливо понял, от кого моя Белочка унаследовала эти хитрые, чертовски притягательные глаза и умение смотреть так, словно она знает все твои секреты.

— Мама, ты что, не слышала, как я стучала?! — возмущённо бросила Ева, вспыхнув от этого материнского взгляда. Не дожидаясь приглашения или ответа, она ураганом пронеслась мимо нас в квартиру и мгновенно скрылась в глубине коридора, хлопнув дверью своей комнаты.

Её мать проводила дочь непонимающим, слегка ошарашенным взглядом, затем перевела его на меня и, мягко улыбнувшись, жестом пригласила войти:
— Проходите, Герман. Не стойте на пороге.

Мы прошли в уютную гостиную и сели на просторный диван. Хозяйка дома оказалась гостеприимной — уже через пару минут она угостила меня чашкой крепкого, ароматного кофе. Мы вели неспешный, вежливый разговор о делах и погоде, когда тишину квартиры неожиданно нарушил резкий скрип. Дверь соседней комнаты приоткрылась, и оттуда высунулась взъерошенная голова Евы.

— Мама, у меня остался всего час до выхода на сцену,— быстро спросила она, переводя дыхание. — Лучше уже сейчас пойти в костюме или взять платье с собой в чехле и переодеться прямо в гримерке?

— Конечно, одень платье— уверенно ответила её мать, даже не задумываясь, словно другого варианта в мире восточных танцев и быть не могло. — у тебя не осталось времени

Ева согласно кивнула и снова спряталась за дверью. Её мать повернулась ко мне, заговорщически улыбнулась и вдруг спросила:
— Герман, а вы знаете, почему я уже несколько лет как перестала удивляться её вечным синякам и ссадинам?

Я отвлекся от созерцания кофейной пенки и с интересом поднял взгляд:
— Если честно, даже боюсь спрашивать. У неё действительно талант находить углы.

Из соседней комнаты тут же донёсся громкий, предупреждающий возглас Евы:
— Мама, пожалуйста, не надо! Я всё слышу!

Но её протесты только разожгли моё любопытство. Я уже отчетливо чувствовал, что сейчас из шкафа извлекут какой-то великолепный скелет её подростковой жизни, и я наконец узнаю о своей Белочке что-то по-настоящему личное и забавное.

— Когда ей было лет четырнадцать, — заговорила женщина, проигнорировав призывы дочери, — она ходила к репетитору по математике. Преподаватель жил в огромном частном доме, и там была очень странная, крутая винтовая лестница. Без перил с одной стороны.

Из соседней комнаты донёсся тяжелый, полный обреченности вздох.
— Мам, ну я тебя прошу...

— А на первом этаже, прямо у подножия этой злополучной лестницы, всегда лежал огромный хозяйский доберман, — продолжала мать, подливая мне еще немного кофе. — Которого наша Ева, разумеется, боялась до дрожи в коленях.

Я медленно, стараясь не шуметь, поставил чашку на журнальный столик, чувствуя, как предвкушение подступает к горлу.
— Так, это уже становится очень интересно. И что же произошло?

— В общем, закончилось очередное занятие, и она начала спускаться вниз. Но вместо того чтобы смотреть себе под ноги и контролировать ступеньки, эта гениальная девочка во все глаза смотрела на собаку, карауля её каждое движение.

На моих губах сама собой начала появляться широкая улыбка. Я живо представил эту картину.
— И что было дальше?

— А дальше произошло неизбежное. Она просто поставила ногу мимо ступеньки, — подвела итог женщина.

Из комнаты Евы послышался глухой, полный стыда стон:
— Господи, за что мне это...

— И полетела вниз, — закончила её мать.

— Поскользнулась? — уточнил я, едва сдерживая смешок.

— Нет, Герман. Именно полетела. В самом прямом смысле этого слова.

Мой самоконтроль начинал стремительно трещать по швам. Представить Еву, которая всегда пытается казаться леди, в такой ситуации было выше моих сил.
— Она что, прокатилась по всей лестнице спиной вперед?

— Кругами, Герман. Исключительно кругами, — с абсолютной серьезностью подтвердила женщина.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как плечи начинают подрагивать от смеха.

— Да...Лестница ведь закручивалась вниз по спирали, и Ева, не теряя траектории, закручивалась вместе с ней. Настоящая центрифуга.

Из соседней комнаты донеслось уже отчаянное:
— МАМА, ХВАТИТ! Прекрати сейчас же!

— Я серьезно, — смеясь, продолжала её мать. — Она буквально летела по этой спирали до самого первого этажа, пересчитывая боками каждую деревянную ступеньку.

Я уже не мог сдерживаться и тихо, во весь голос рассмеялся, представив эту нелепую траекторию.
— И чем же всё это кинематографичное падение закончилось?

— Тем, что весь этот полет завершился ровно у подножия. Она затормозила аккурат перед мордой того самого добермана. Лежит, вздохнуть не может, вся в синяках, а пес сидит над ней и преспокойно облизывает ей лицо.

Я окончательно сдался. Закрыв лицо ладонью, я безуспешно пытался перестать смеяться, но воображение рисовало слишком яркие картинки. В этот самый момент дверь комнаты с грохотом распахнулась, и на пороге появилась Ева. Её щеки пылали густым, пунцовым румянцем от стыда, а глаза метали самые настоящие молнии.

— Я вас обоих просто искренне ненавижу, — процедила она сквозь зубы, скрестив руки на груди.

— Неправда, ты нас любишь, — абсолютно спокойно и невозмутимо парировала её мама, делая глоток из своей чашки.

— Особенно тебя, — Ева перевела свой яростный, но такой беззащитный взгляд на меня.

Я с трудом подавил остатки смеха и с теплотой посмотрел на свою взъерошенную Белочку.
— Знаешь, дорогая, а я-то наивно полагал, что твоя уникальная способность спотыкаться и падать на абсолютно ровном месте появилась у тебя недавно, как реакция на мое присутствие.

— Герман! — угрожающе протянула она.

— Теперь я вижу, что глубоко ошибался. Это редкий, отточенный годами талант с самого детства. Настоящее призвание.

Ева не выдержала. Она молниеносно схватила пушистую диванную подушку и со всего размаху точным броском отправила её прямо в меня. Я поймал снаряд у самой груди и рассмеялся — впервые за весь этот сумасшедший, тяжелый день это был искренний, идущий от самого сердца смех.

Из-за всей этой веселой суматохи и летящих подушек я далеко не сразу смог как следует разглядеть Еву. Её мама ушла на кухню, оставив нас двоих, и в комнате наконец воцарилась относительная тишина. И вот теперь, когда Ева сделала шаг вперед, я наконец сфокусировал на ней взгляд. У меня внутри буквально перехватило дыхание.
Тёмно-зелёное платье плавно растворялось в чёрном, словно ночь медленно поглощала последние отблески дня. Лёгкая ткань двигалась вместе с ней, будто подчиняясь не законам мира, а только её воле.
И вдруг я поймал себя на мысли, что смотрю не на платье. Я смотрю на неё. На девушку, которая каким-то непостижимым образом сумела стать для меня всем одновременно — моим спокойствием и моим безумием.
Есть люди, рядом с которыми сердце бьётся чаще. А есть те, рядом с которыми забываешь, что оно вообще должно биться. Ева была именно такой.
В тот момент мне показалось, что если бы красоту можно было превратить в человека, она выглядела бы именно так. Тонкая талия подчёркивала изящество каждого её движения, а сама она выглядела так, словно сошла со страниц какой-то старой легенды.
Она стояла посреди комнаты и сосредоточенно поправляла высокую перчатку, совершенно не подозревая, что одним своим появлением заставила меня забыть обо всём на свете — о бизнесе, о делах, о времени. Все мои мысли сосредоточились в одной точке.
Я медленно поднялся с дивана и подошел к ней ближе. Внутри боролись два чувства: гордость от того, какая она невероятная, и глухая, собственническая ревность. Я ведь понимал, что через час на нее будут смотреть все в том зале. Мужчины будут оборачиваться ей вслед, а девушки — невольно провожать взглядом, сравнивая себя с ней. И мне это заранее чертовски не нравилось. Не потому, что я не доверял ей. А потому, что весь мир сейчас получит возможность увидеть то сокровище, которое я уже давно заметил раньше остальных.
Но здесь и сейчас, в этой комнате, она принадлежала только моему взгляду.
Я бережно взял её за руку, заставляя отвлечься от перчатки и посмотреть на меня.
— Господи, какая же она невероятная... — не удержавшись, тихо произнес я вслух то, о чем только что думал.

Быстро, всё еще немного дуясь, попрощавшись с матерью, Ева подхватила чехол со сменными вещами и стремительно вышла из квартиры, направляясь прямиком к машине. Я тепло поблагодарил её маму за кофе и историю, попрощался и поспешил выйти следом, изо всех сил стараясь не отставать от её стремительного шага.

Когда тяжелая дверь моей машины с глухим щелчком закрылась, я сел на водительское сиденье и поймал себя на том, что просто не в состоянии оторвать от неё глаз. В этом платье, с распущенными волнистыми волосами она казалась какой-то неземной.

Я протянул руку, осторожно перехватил её тонкие пальцы и снова прижал их к своим губам, оставляя долгий поцелуй.
— Ты выглядишь просто прекрасно, Белочка. Волшебно.

— Прекрасно будет, если ты прямо сейчас нажмёшь на педаль газа и мы наконец сдвинемся с места, — ворчливо бросила она, отворачиваясь к окну.

Но меня невозможно было обмануть. Я прекрасно видел, как под моим пристальным взглядом её шея и ушки снова окрасились нежным розоватым румянцем. Она смущалась, и это было чертовски мило.

Я лишь улыбнулся и напоследок еще раз коснулся губами её ладони, заводя мощный двигатель:
— Как повелевать будешь, моя принцесса. Любой каприз.

Прошло около десяти минут с тех пор, как мы покинули её дом. Машина плавно скользила по городским улицам, и я краем глаза заметил, что Ева наконец-то начала приходить в себя. Напряжение в её плечах спало, а дыхание выровнялось — она выглядела вполне спокойной, хоть и до сих пор немного отрешённой от своих мыслей о предстоящем паркете.
Мы как раз проезжали мимо светящейся вывески Макдоналдса, когда у меня в голове мелькнула мысль, что из-за всей этой спешки она наверняка даже не успела позавтракать.
— Голодна? — не оборачиваясь, коротко спросил я.
— Нет, — тихо, смущённо отозвалась она, отвернувшись к окну.
Конечно, «нет». Я слишком хорошо её знал, чтобы поверить этому на слово. Не говоря больше ни звука, я круто вывернул руль и свернул на полосу Макавто, подъезжая к терминалу, где обычно принимают заказы прямо из машины.
Опустив стекло, я заговорил в микрофон, одновременно с этим требовательно и с улыбкой глядя на Еву:
— Один бургер, кола... Что ты там ещё обычно ешь?
Ева на секунду растерялась, переводя взгляд с меня на терминал, а затем едва слышно пробормотала:
— Фри...
— И большую порцию картошки фри, — добавил я сотруднику на том конце провода и двинулся дальше к окну выдачи.
Буквально через пять минут всё уже было готово. Пакеты с горячей, ароматной едой перекочевали в салон, заполнив пространство машины аппетитным запахом. Ева с опаской приняла их из моих рук, заглянула внутрь, а затем виновато посмотрела на дорогую кожаную обивку сидений.
— Тебе точно не понравится тот факт, что я сейчас испачкаю твою машину, — со вздохом предупредила она, аккуратно доставая бургер.
— Белочка, единственное, что мне сейчас действительно не нравится — это то, что ты смущаешься сказать мне, будто голодна, — спокойно ответил я, выруливая обратно на трассу. — Машина — это не главное. Делай всё, что хочешь. Главное, чтобы ты была сыта.
Чувства снова накрыли меня с головой. Не выдержав, я прямо на ходу перехватил её свободную ладонь и в очередной раз за сегодня прижался губами к её пальцам.
— Герман, может хватит уже целовать мои руки? — Ева попыталась картинно возмутиться, хотя я видел, как блеснули её глаза. — Ты ведёшь себя так, будто я спасла тебя и ты теперь мой должник на всю оставшуюся жизнь.
— Ева, как бы странно это ни звучало из моих уст, но так оно и есть, — абсолютно серьезно произнес я, на секунду повернув к ней голову. — Белочка, ты — единственное, чем я вообще дышу в этой чертовой рутине.
Она замерла, уставившись на меня, и тут же попыталась сделать максимально непонимающий вид, словно мои слова были просто глупой шуткой.
— Герман, лучше тебе вообще ничего мне не говорить, — покачала она головой, стараясь спрятать улыбку. — А то я очень сильно ведусь на красивые слова.
— А тебе и не нужно верить словам, — парировал я, сильнее сжимая руль. — Ведь я никогда не бросаю их на ветер. Я доказываю всё только действиями.
Ева тихо, смущённо рассмеялась, утыкаясь носом в воротник своего пальто, накинутого поверх бального платья.
— Да-да, конечно. Просто промолчи, а?
Она продолжала очаровательно смущаться, а я просто не мог сдержать ответную улыбку. Время от времени я бросал на неё долгие, изучающие взгляды, пока она наконец не сдалась под моим напором и не принялась за свою еду. Наблюдать за тем, как эта гордая, изящная девушка прямо в роскошном танцевальном костюме уплетает фастфуд, было отдельным видом удовольствия. Я буквально не мог оторваться.
— Хватит так смотреть на меня! — наконец не выдержала она, жуя картофелину. — Ты что, завидуешь? Ладно, на, возьми.
С этими словами она поднесла хрустящую картошку прямо к моему рту. Я с шутливым отвращением отвернулся, показывая, что эта еда предназначена исключительно для неё, и перехватил руль левой рукой. Свободную правую руку я уверенно и по-хозяйски опустил ей на бедро.
Так как у неё в руках сейчас было сосредоточено всё её сокровище в виде бургера и колы, она физически не могла освободить ладони, чтобы убрать мою руку. Сдвинуться в сторону или попытаться оттолкнуть меня ногой у неё тоже не получалось — я держал её крепко, мягко, но совершенно недвижимо, фиксируя на месте.
Ева сердито сопела, пытаясь одновременно удерживать баланс, не пролить колу и выразить мне свое недовольство, что заставляло меня тихо смеяться, а её — напускно злиться.
— Ах вот оно что... — процедила она, бросив на меня уничтожающий взгляд из-под ресниц. — Так вот почему ты, оказывается, купил мне эту еду! Просто чтобы связать мне руки!

Сейчас всё моё существо было сосредоточено здесь. Ева сидела на пассажирском сиденье рядом со мной, так близко, что я физически ощущал исходящее от неё тепло, и в голове настойчиво крутилась одна-единственная мысль: я стал похож на тяжелобольного, на инвалида, а она — мой личный, единственный источник кислорода, без которого я просто физически не могу жить, дышать и функционировать в этом мире.

Сейчас я уже абсолютно, отчетливо не представляю свою жизнь без неё. Всё, что было до её появления, казалось серым, размытым, лишенным всякого смысла черновиком.

Я люблю её.

Это осознание больше не пугало меня, оно проросло глубоко внутрь, пустило корни и подчинило себе каждую клетку моего тела. И как бы она ни пыталась отвернуться от этого факта своими колючими, гордыми взглядами, как бы ни поднимала на меня голос в попытках выстроить прежнюю дистанцию, или шутливо, отчаянно ни била кулаком в мое плечо — всё это были лишь её попытки взять собственные взбунтовавшиеся чувства под жесткий контроль. Она отчаянно, изо всех сил пыталась отвергнуть тот очевидный факт, что больше не ненавидит меня. Но у неё ничего не получалось. Эта броня трещала по швам.

Она смущается. Выдает себя с головой каждым мимолетным жестом. Не может скрыть свои потрясающие, глубокие глазки, когда я слишком пристально смотрю на неё или как бы невзначай касаюсь её кожи.

Как же она прекрасна...

Я готов был изучать её лицо часами, заучивать наизусть каждую линию. Красивые, четко очерченные густые брови, идеальные, созданные для поцелуев губы, аккуратный нос, карие глаза, которые сегодня казались настолько тёмными, глубокими и бездонными, что в них невозможно было увидеть даже собственное отражение — они просто затягивали в себя, как в омут.

Её хрупкие, тонкие плечи, к которым хотелось прикоснуться, чтобы защитить от всего мира. Её безупречная, гордая осанка профессиональной танцовщицы. И этот её забавный, сердитый взгляд на саму себя каждый раз, когда она замечала через стекло или зеркало, что на секунду расслабилась и перестала держать спину идеально прямо.

О её теле я вообще предпочитал молчать, потому что от одних только мыслей о нём у меня перехватывало горло. Оно было так же совершенно, как и её глаза. Она казалась такой маленькой, почти миниатюрной рядом со мной, но при этом у неё была невероятно тонкая, изящная талия и потрясающая фигура «песочные часы», которую сейчас только сильнее, отчетливее подчёркивал её роскошный восточный костюм для выступлений.И попка... я сходил с ума я завидовал стульям на которых она сидела,я  хотел стать стулом в эти моменты

— Ты сейчас во мне дыру прожжёшь, Герман! — не выдержала она, заерзав на сиденье под моим тяжелым, немигающим взглядом. — Хватит смотреть. Я тебе не статуэтка из мрамора в музее.

Как раз в этот момент мы плавно остановились на перекрестке — загорелся красный свет. Я переключил передачу, но даже не подумал посмотреть на дорогу. Я продолжал смотреть только на неё, впитывая каждый вздох. Никогда бы в жизни не подумал, что однажды буду так искренне, до глубины души благодарен обычному городскому светофору за эти лишние, подаренные нам шестьдесят секунд вынужденной остановки рядом с ней.

— Ну всё, хватит... — смущённо, едва заметно улыбнулась она.

Ева протянула свою тонкую руку и, нежно коснувшись ладонью моей щеки, попыталась мягко отвернуть мою голову в сторону лобового стекла. Её пальцы были прохладными, и от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось.

— Принцесса, я просто физически не могу остановиться, — негромко, хрипло произнес я, перехватив её ладонь у своей щеки, но так и не отведя взгляда. — Не могу не смотреть на тебя, когда у меня есть хотя бы одна чертова возможность побыть с тобой наедине.

Я лишь на какую-то долю секунды мазнул взглядом по светофору, проверяя, сколько еще у нас осталось времени до зеленого сигнала.

— Ты правда так думаешь? — вдруг тихо спросила она. В её голосе проскользнула странная, несвойственная ей неуверенность. — Если ты просто издеваешься надо мной или играешь, то так и скажи. Прямо сейчас. Не продолжай всё это.

Я сразу почувствовал, как атмосфера в салоне изменилась. Она больше не улыбалась. Её лицо мгновенно стало серьезным, а в глубине карих глаз залегла какая-то застарелая, глухая тревога.

Я тоже внутренне напрягся, чувствуя, как приятное расслабление сменяется глухим беспокойством.
— Милая, что конкретно ты имеешь в виду? Откуда эти мысли?

— Я имею в виду... — она замялась, подбирая слова и судорожно перебирая пальцами край своего чехла с костюмом.

— Говори, — мягко, но настойчиво потребовал я. Я протянул руку и аккуратно, бережно убрал с её лица непослушную, закрутившуюся кудрявую прядь волос, заправляя её за ушко.

— На меня просто никогда так не смотрели... — Ева сглотнула, уставившись на свои колени. — То есть... Я сейчас не говорю, что ты влюблён в меня по уши. Я вообще не это хочу сказать, не подумай! Просто... Я не знаю, как правильно это объяснить...

Она резко опустила взгляд, и по её лицу было отчетливо видно, как сильно она жалеет, что вообще подняла эту тему и начала этот сложный разговор.

— Ева, не молчи, — мой голос прозвучал твердо. — Если тебя действительно что-то гложет или беспокоит, ты должна сказать мне об этом прямо. Я не собираюсь гадать.

Она сделала глубокий, судорожный вдох, словно прыгала в ледяную воду.
— В общем... Через четыре дня сюда, к нам, приедет одна девушка. И... пожалуйста, не нужно больше строить мне такие глазки, как сейчас. Лучше прибереги свой этот фирменный взгляд и свои голубые глаза для неё. Она... она очень красивая, Герман. Настоящая красавица. Вот на неё нужно смотреть именно так, как сейчас ты смотришь на меня.

Она вылила на меня всё это на одном дыхании, практически без остановок, словно эти мысли уже очень давно, тяжелым грузом лежали у неё на душе и отравляли её изнутри.

Я непонимающе, тяжело нахмурился. Слова Евы никак не укладывались в моей голове, отдаваясь глухим раздражением. Мы уже давно тронулись с места, когда загорелся зеленый, машина набрала скорость, и до здания концертного зала оставалось буквально несколько минут езды по прямой.

— Кто она? — ледяным тоном спросил я, крепче сжимая пальцами кожаный руль.

— Моя троюродная сестра, — тихо ответила она, не смотря на меня.

Я на секунду замолчал, переваривая услышанный бред. Внутри закипала злость — неужели она настолько во мне не уверена? Неужели считает меня настолько поверхностным?
— Что за ерунду ты сейчас говоришь, Белочка? — резко бросил я, и в моем голосе звенящим металлом отчетливо проступил мой истинный, жесткий характер. — Ты правда на полном серьезе думаешь, что приедет какая-то посторонняя девчонка, пусть даже твоя родственница, и я вот так просто в один момент перестану любить тебя? Ты за кого меня принимаешь?

Она нервно, бесцветно усмехнулась, продолжая упорно смотреть на приборную панель.
— Слушай... Я прекрасно понимаю, что ты сейчас, скорее всего, считаешь меня полной чокнутой. Моя мама, собственно, тоже так считает, когда я начинаю об этом говорить. Но, знаешь... я не могу это логически объяснить. Просто возникло такое чувство. Захотела сказать тебе это в лицо. И всё. На этом закрыли тему.

— И хорошо, что сказала, — я еще сильнее, до побеления костяшек сжал руль, фиксируя машину на полосе. Внутри всё клокотало от желания немедленно остановить машину и доказать ей, насколько она не права. — И знаешь что, Ева? Мы так это дело просто не оставим. Мы обязательно, очень подробно поговорим об этом бреде. Но позже. После твоего выступления.

Она ничего не ответила, лишь тихо, демонстративно отвернулась к боковому окну, рассматривая проплывающие мимо серые витрины магазинов.

Оставшиеся пять минут пути до парковки комплекса мы ехали в абсолютном, тяжелом молчании, в котором отчетливо слышалось лишь ровное шуршание шин по асфалю и наше напряженное дыхание. Почва для серьезного разговора была подготовлена, и отступать я не собирался.

Мы остановились у служебного входа. Ева так и не повернула головы в мою сторону, упорно игнорируя моё присутствие и то напряжение, которое буквально затапливало салон машины.

Она почти сразу выпрыгнула из салона, подхватив свои вещи. Там, на крыльце, её уже шумно встречали другие девчонки-танцовщицы. Они мгновенно закружились в каком-то своем предвкушающем вихре: громко смеялись, обнимали её, перебивая друг друга, что-то быстро рассказывали. Вся эта яркая, звонкая компания скрылась за тяжелыми дверями здания за считанные секунды, оставив меня одного.

Я остался в звенящей пустоте салона. Рука сама потянулась к бардачку. Я достал сигарету и прикурил, глядя на темные окна комплекса. Я никогда не позволял себе курить рядом с моей Белочкой — прекрасно знал про её чертову аллергию и берёг её как зеницу ока. Но сейчас мне нужно было хоть как-то заглушить этот внутренний пожар.

Сделав глубокую, обжигающую затяжку, я до сих пор отказывался понимать, что за дикую чушь она несла несколько минут назад. Она правда думает, что я способна посмотреть на кого-то другого? Как я вообще могу всерьез воспринимать другую женщину, если это не её карие, глубокие глаза? Не её хрупкие, теплые руки, которые я готов целовать ежеминутно? Не её кудрявые, непослушные волосы, пахнущие чем-то сладким? Не её улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивается? Не она сама...

А когда до меня окончательно дошло, насколько глубоко в ней сидит эта глупая, необоснованная неуверенность в собственной внешности, мне захотелось со всей дури полоснуть кулаком по рулю или вовсе вырвать его с мясом и выбросить в окно. Как эта гениальная девочка вообще могла подумать, что для меня в этой вселенной существует кто-то красивее, желаннее и идеальнее неё?

Быстро докурив сигарету и затушив окурок в пепельнице, я вышел из машины. Направляясь внутрь большого, гудящего здания, я уже знал, что этот разговор мы не замяли.

За кулисами и в коридорах уже было не протолкнуться: полно людей, организаторов, каких-то спонсоров. Я спокойно, с привычным ледяным выражением лица проигнорировал всю эту суету, прошел в зрительный зал и занял место ровно по центру первого ряда.

Меня, разумеется, тут же встретили недовольные, косые взгляды шепчущихся администраторов и зрителей. Люди явно были не в восторге от того, что весь центральный первый ряд, по сути, занял один человек, транслирующий своей позой абсолютную неприкосновенность. Но мне было абсолютно плевать на их комфорт. Я купил это пространство, потому что мне нужен был идеальный обзор.

Через десять минут огромная хрустальная люстра под высоким потолком медленно погасла, погружая зал в полумрак. Зал наполнился оглушительными предвкушающими аплодисментами. Тяжелый бархатный занавес пополз в стороны.

На сцене царила таинственная, глубокая темнота. Лишь один тонкий, резкий луч света выхватил из темноты силуэты танцовщиц. Заиграла тягучая, гипнотическая арабская музыка.

Все девушки плавно, синхронно начали двигаться в такт восточным мотивам. Похоже, своими движениями они рассказывали какую-то древнюю, запутанную историю. Я совершенно не понимал, о чём эта постановка, да и, если честно, не испытывал ни малейшего желания понимать. Единственное, что меня интересовало во всем этом зале, единственное, ради чего я здесь находился — это увидеть её. Мою Белочку.

И вот она вышла вперед. Ева двигалась легко, плавно, почти невесомо, словно эта сложная музыка была не внешним звуком, а частью её собственного тела. Сначала она изо всех сил старалась демонстративно не смотреть в мою сторону, удерживая образ суровой и недоступной восточной красавицы. Но когда наши взгляды всё же пересеклись вопреки её планам, её маска на секунду дрогнула: она хитро улыбнулась мне одними губами и едва заметно, дерзко подмигнула.

Чёрт... Она делала это намеренно. Будто специально испытывала мой самоконтроль на прочность прямо на глазах у сотен зрителей.

Время от времени одна из танцовщиц выходила в центр, забирая на себя все лучи прожекторов и внимание зала. Но когда вперед выступала Ева... Крики восхищения взлетали до потолка. Аплодисменты становились яростными, оглушительными. По одной только этой стихийной реакции зала сразу было понятно без лишних слов, кого здесь любят, боготворят и ждут больше всего.

Вокруг сцены, пригибаясь, суетливо работали операторы с огромными профессиональными камерами, транслируя выступление на большие экраны с разных ракурсов. Но Ева явно ловила особый кайф от того, чтобы издеваться над съемочной группой. Она неожиданно, вопреки отрепетированной схеме, резко поворачивалась совсем к другой камере и продолжала танцевать с таким невозмутимым видом, словно именно так всё и было задумано по сценарию.

Операторы паниковали, не успевая за её стремительными перемещениями. Зрители в зале понимающе смеялись — им чертовски нравилась эта живая, непредсказуемая игра. В какой-то момент, зафиксировав очередное движение, она шутливо указала пальцем прямо на одного из операторов, который снова комично не успел поймать её в кадр. Зал мгновенно сообразил, в чем прикол, разразившись громким хохотом. Сам парень-оператор тоже не выдержал и открыто улыбнулся. А Ева, тихо смеясь, изящным пируэтом вернулась назад к остальным девчонкам. По бурной реакции публики было ясно — подобную импровизацию она выкидывает далеко не впервые, и люди каждый раз ждут именно этих её живых выходок.

Конечно... Моя девочка никогда не была из тех, кто будет просто тихо, монотонно выполнять заученные движения по линейке. В ней было слишком много огня. И я поймал себя на глухой, почти пугающей мысли, что люблю её из-за этого еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее уже некуда.

Я всё так же слабо ориентировался в сюжетной линии самого танца, но зато отчетливо понимал одно: она рождена для этой сцены. Это её стихия, её воздух.

Но в какой-то момент концепция шоу резко изменилась, и у меня внутри всё похолодело. К Еве на сцене приблизился высокий парень-танцор. По сценарию он довольно резко схватил её за руку и увёл за кулисы. Наверное, это было частью театрального представления — похищение, пленение или что-то в этом духе. Но легче мне от этой мысли, чёрт возьми, ни разу не стало.

Я сам не заметил, как мои пальцы с такой силой сжали кожаный подлокотник кресла, что костяшки побелели, а дерево под обшивкой жалобно хрустнуло. Мужские руки на её теле — это было выше моих сил.

Когда Ева спустя минуту снова появилась на сцене, она первым же делом безошибочно нашла меня взглядом в первом ряду. Посмотрела. Увидела моё окаменевшее, злое лицо, транслирующее готовность убивать прямо здесь. И... вместо того чтобы испугаться, она прыснула и начала откровенно смеяться прямо во время выполнения сложной связки танца. Эта невыносимая девчонка прекрасно, до мельчайших деталей поняла, о чём я сейчас думаю и как у меня внутри всё кипит от ревности.

Я продолжал молча, гипнотизируя её, смотреть на её движения. Она плавно, невероятно искусно двигала талией. Легко. Изящно. Словно маленькая, опасная змейка, завораживающая и подчиняющая себе каждого мужчину в этом зале. Её переходы были настолько точными, мягкими и красивыми, что отвести взгляд казалось физически невозможным.

Это была самая настоящая, изощренная пытка. Впереди оставалось еще долгих двадцать минут выступления. Двадцать минут, в течение которых мне приходилось сжимать зубы и терпеть эти липкие, восхищенные взгляды других мужчин, направленные на мою женщину. Парней на сцене, которые касались её в рамках постановки, и сотен зрителей, которые не считали нужным скрывать своего дикого восторга.

Наконец, финальный аккорд музыки оглушительно оборвался. Все танцовщицы синхронно замерли в последней, красивой позе.

Зал буквально взорвался, содрогаясь от аплодисментов и криков. На сцену полноводным потоком полетели охапки цветов. Девушки выстроились в одну ровную линию, тяжело дыша, и синхронно поклонились публике. После этого официальное представление было объявлено закрытым.

Зрители зашевелились: кто-то направлялся к выходу, но огромная толпа хлынула прямо к краю сцены. Сначала я раздраженно подумал, что это родственники, но, судя по всему, среди них было немало обычных фанатов, которые просто пришли в неописуемый восхищение от их сегодняшнего шоу.

Моя девочка, разумеется, собрала самый большой урожай. Букетов было столько, что она едва удерживала их в руках. С трудом протиснувшись сквозь толпу поклонников к краю сцены, она молча, с легкой усталой улыбкой передала всю эту огромную, тяжелую охапку цветов прямо мне в руки. А сама, не проронив ни единого слова, круто развернулась и скрылась за кулисами, направляясь в гримерку переодеваться.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как покорно ждать её в пустеющем холле, крепко держа в руках этот дурацкий, пахнущий на весь зал ворох чужих букетов.

Ева вышла из гримерной ровно через пятнадцать минут. Весь этот сценический лоск, тяжелое бальное платье и пафос конкурса остались позади — сейчас на ней были простые шорты и облегающая майка, а волосы, уставшие от шпилек, были небрежно собраны. В этом простом, домашнем образе она казалась еще более хрупкой.

Она молча подошла ко мне, и мы вместе направились к машине. Я аккуратно переложил охапку её концертных букетов на заднее сиденье, к остальным вещам. я сознательно ничего не говорил, давая ей возможность выдохнуть после физического и эмоционального всплеска на паркете.

Ева тем временем достала телефон и набрала мать, чтобы коротко отчитаться о результатах.
— Да, мам. Всё отлично, выступление прошло на ура. Герман со мной, едем обратно, так что не беспокойся. Всё, давай, пока.

Она сбросила вызов, убрала мобильный в карман и повернулась ко мне, внимательно вглядываясь в мое лицо. Напряжение, которое сковывало меня весь последний час, наконец начало спадать. Я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами до минимума, уверенно обнял её за талию и мягко, с облегчением поцеловал в лоб.

— Я там, сидя в первом ряду, чуть инфаркт не получил, — негромко признался я, вспоминая парня, который уводил её со сцены.

Ева тихо, звонко рассмеялась. К моему искреннему удивлению, она не стала отстраняться или язвить, а сама крепко, всем телом прижалась ко мне, пряча лицо у меня на груди.

— Я просто не хочу портить этот момент своими глупыми спорами. Понятно тебе? — глухо из-за ткани моей рубашки произнесла она.

Это признание заставило меня улыбнуться. Чертовски приятное чувство.
— Хорошо, — тихо ответил я и, наклонившись, легко, едва ощутимо поцеловал её в шею, чувствуя, как она вздрогнула от этого прикосновения. — И знай: даже миллион цветов в этом зале не сравнится с тем, насколько прекрасен был твой сегодняшний танец.

С этими словами я мягко отстранился, подошел к задней части автомобиля и нажал на кнопку, открывая багажник.

Он был полностью, до самого верха заполнен свежими, благоухающими цветами. Когда я заезжал в салон, я поймал себя на мысли, что совершенно не знаю, какие именно цветы она предпочитает, поэтому просто скупил всё лучшее, что там было. Огромные охапки красных, нежно-розовых и редких жёлтых роз, пышные тюльпаны, ароматные пионы, изысканные орхидеи и еще бог знает сколько разновидностей, названий которых я даже не помнил. Весь этот лавинообразный цветочный ковер сейчас открылся перед её глазами.

— О боже... — едва слышно, одними губами произнесла Ева, замерев на месте. Её глаза округлились от шока.

— Ты достойна еще большего, Белочка, — абсолютно серьезно сказал я, наблюдая за её реакцией.

Она медленно перевела потрясенный, растерянный взгляд с этого безумного количества букетов на меня.
— Герман... Что ты такое говоришь? Я... я впервые в своей жизни вижу столько цветов одновременно. И всё это... всё это для меня?

На её лице появилась мягкая, какая-то совсем детская, искренняя улыбка.
— Вообще, если честно, единственные цветы, которые мне когда-либо дарили в жизни, были от мамы на школьном выпускном, после последнего звонка. Их было совсем немного, скромный букетик... Да и на тот кто-то случайно успел сесть, пока он лежал на стуле в актовом зале.

Она тихо, смущенно засмеялась, прикрывая лицо рукой от нахлынувших воспоминаний. А затем сделала шаг ко мне и снова обняла, закинув руки мне за спину и крепко прижимаясь. Для меня эта её спонтанная, искренняя благодарность была лучшей наградой, какую только можно было представить. Все деньги мира не стоили этого момента.

— Спасибо, — тихо, почти шепотом сказала она. И в этом коротком слове я отчетливо услышал едва уловимую дрожь.

Когда она отстранилась и посмотрела на меня, я заметил, как по её щеке покатилась тонкая, блестящая дорожка. Я осторожно, подушечкой большого пальца вытер эту слезу, чувствуя, какая у нее нежная кожа.

— Наклонись, — вдруг тихо, с вызовом попросила она, глядя мне прямо в глаза.

— Не нужно, — спокойно ответил я, убирая руку.

— Что?! — Ева удивленно и даже немного обиженно округлила свои темные глаза. — Единственный раз в жизни я сама, добровольно предлагаю тебе поцелуй, а ты говоришь «не нужно»? Ты что, серьезно не хочешь?

Я невольно улыбнулся, глядя на её возмущенный вид.
— Хочу. До безумия хочу, Ева. Но именно сейчас — не нужно. Ты ничего не должна мне только потому, что я решил подарить тебе эти цветы. Я сделал это не ради платы или ответной услуги.

Она упрямо покачала головой, не соглашаясь с моими доводами.
— Да нет же... Я ведь не из-за долга. Я просто правда хотела поблагодарить тебя от всего сердца.

Я мягко улыбнулся и слегка коснулся указательным пальцем кончика её аккуратного носа.
— Ты вполне можешь поблагодарить меня своим обычным, прекрасным голосом, который постоянно ищет любой удобный повод, чтобы в очередной раз мне съязвить. Это мне куда привычнее.

— Эй! Вообще-то я правда хотела тебя поцеловать, без всяких задних мыслей! — она смешно, по-детски надула губы, переводя взгляд в сторону. — А ты взял и всё испортил своим благородством.

— Белочка, ты не понимаешь...

Я так и не успел договорить эту фразу. Ева, потеряв остатки терпения, неожиданно, всем весом бросилась прямо ко мне на шею. Мне пришлось мгновенно среагировать и подхватить её под бедра, чтобы она уверенно удержалась и не потеряла равновесие на парковке.

Она крепко, собственнически прижалась ко мне, обвив руками мою шею, а я лишь тихо рассмеялся, уткнувшись носом в её макушку. Спорить с этой упрямой девчонкой было абсолютно, совершенно бесполезно. И, честно говоря, это было лучшее поражение в моей жизни.

Всё произошло настолько быстро, что я на секунду замер от неожиданности. Моя гордая, колючая Белочка, которая обычно выстраивала между нами километровые стены из колкостей и иронии, сейчас целовала меня первой. Это не был какой-то заученный или отрепетированный жест — в её движении было столько чистой, искренней благодарности, смущения и чего-то еще, глубокого, что она так долго пыталась в себе подавить.

Её губы, робкие, но одновременно удивительно настойчивые, согревали мои. Я почувствовал, как по моему телу прошла мощная волна жара, стирая из памяти все остатки дневного раздражения, дурацкие шутки Леонардо и косые взгляды мужчин в зрительном зале. Остался только этот момент на парковке, запах свежесрезанных цветов из открытого багажника и Ева, которая так доверчиво тянулась ко мне.

Я тут же собственнически переместил ладони ей на талию, притягивая её к себе еще ближе, практически лишая возможности отступить, и ответил на этот поцелуй со всей той накопившейся внутри нежностью, которую так долго приходилось сдерживать. Я аккуратно, но уверенно углубил его, чувствуя, как её пальцы судорожно запутались в волосах на моем затылке. В этот короткий миг она отдавала мне всю себя, без остатка и без своих привычных защитных масок.

Когда она медленно, неохотно отстранилась, её дыхание было рваным и частым. Она опустила глаза, и в полумраке парковки я отчетливо видел, как густой румянец залил её щеки до самых ушей. Она попыталась спрятать лицо, уткнувшись лбом мне в плечо, словно испугавшись собственной внезапной смелости.

Я лишь тихо, победно улыбнулся, крепче прижимая её к своей груди и чувствуя, как бешено колотится её маленькое сердце.

— Ну что, принцесса, — хрипло произнес я, целуя её в макушку, — теперь мы наконец-то можем спокойно ехать домой?
— Да, можно, — сладко сказала моя девочка, тихо выдохнув мне в плечо и делая слабую, чисто символическую попытку отстраниться.

Я неохотно разжал руки, позволяя ей встать на землю. Мы сели в машину, и салон снова заполнился уютным теплом. Двигатель послушно заурчал, и мы плавно выехали с парковки, оставляя позади залитый огнями концертный комплекс. Спустя десять минут размеренной езды по полупустым вечерним улицам я нарушил тишину:

— Голодна?

Я спросил это, хотя, если честно, прекрасно знал её обычный ответ и был готов к очередному раунду упрямства.

— Герман, на этот раз я точно не вру. Не нужно, — Ева повернула ко мне голову, и в её голосе послышались умоляющие нотки. — Во-первых, уже полдевятого вечера, а во-вторых, я правда сейчас не хочу. Тот бургер из Мака был слишком сытным.

— Хорошо, — спокойно согласился я, решив на этот раз не давить.

В этот момент я вспомнил, что в бардачке лежит ещё одна вещь, которую я напрочь забыл ей отдать из-за всей этой суматохи с поцелуями и охапками пионов. Припарковав машину у обочины под сенью густых деревьев, я заглушил мотор. Ева тут же наградила меня своим фирменным непонимающим, слегка настороженным взглядом.

— Что случилось? Мы почему остановились? — спросила она.

Вместо ответа я потянулся к панели, достал небольшую, обтянутую темным бархатом коробку и аккуратно приоткрыл её. В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь лобовое стекло, мгновенно вспыхнули и заиграли сотнями граней чистейшие бриллианты. Ожерелье было тонкой, искусной работы — оно выглядело одновременно нежно, безумно дорого и изысканно. Совсем как она сама.

— Герман... Вот это я точно не могу взять, — с округлившимися от шока глазами возмущённо и категорично отрезала Белочка, даже отшатнувшись назад, ближе к пассажирской двери.

— Ты должна, — твердо произнес я, пододвигая футляр ближе к ней. — Я ничего не прошу и не хочу взамен, Ева. Я просто дарю его тебе.

— А я просто отказываюсь! — её голос сорвался на упрямый шепот. — Герман, это очень ценная, статусная вещь. Из-за обычного, рядового выступления такие подарки не делают, понимаешь? Я не могу это взять. Мне... мне просто стыдно принимать такое.

Я вздохнул, мягко, но крепко перехватил её ладонь и заставил повернуться ко мне.
— Белочка, послушай меня сейчас очень внимательно. Эту тему я закрою раз и навсегда, и мы больше никогда к ней не вернемся.

Она замолчала, замерев, и стала молча смотреть на меня своими огромными темными глазами.

> — Ты должна принимать всё, что я дарю тебе, без малейших сомнений и угрызений совести. Потому что весь этот чертов блеск, все эти камни и металлы никогда не сравнятся с тем, чего ты достойна на самом деле.

Я медленно, успокаивающе провёл большим пальцем по её ладони, чувствуя, как постепенно расслабляются её пальцы.
— Я дарю тебе всё это не потому, что пытаюсь тебя купить или хочу что-то получить от тебя взамен. Я дарю, потому что люблю тебя. Потому что хочу, чтобы ты была счастлива, и это единственное, что имеет для меня значение.

На моих губах появилась едва заметная улыбка.
— Я знаю, есть много других, более простых способов сделать тебя счастливой. Но это мой способ. Мой язык общения. Поэтому не отказывай мне в этом.

Сказав это, я прижал её ладонь к своим губам, запечатлев долгий поцелуй на тыльной стороне руки. Ева тяжело, обреченно выдохнула, понимая, что спорить со мной, когда я включаю этот тон, бесполезно.

— Герман... Да оно ведь стоит дороже, чем наш дом, — пробормотала она, во все глаза разглядывая сияющие камни. — Ты сейчас держишь в руках вещь, которая дороже моей почки.

Я невольно, громко рассмеялся от этого её нелепого медицинского сравнения. Напряжение окончательно рассеялось.

— У меня никогда в жизни не было ничего подобного... — тихо, почти благоговейно добавила она.

— Не было, — я поймал её взгляд и заставил смотреть прямо мне в глаза, вкладывая в свои слова всю серьезность, на которую был способен. — Теперь будет всегда.

Я на секунду замолчал, подбирая слова, а затем глухо добавил:
— И даже после моей смерти...

Договорить она мне не дала. Ева тут же с возмущением вскинулась и ощутимо ударила меня кулаком по плечу. Ей явно, до глубины души не понравились мои последние слова, и на её лице отразился самый настоящий испуг напополам с гневом. Это её собственническое беспокойство обо мне заставило меня искренне улыбнуться.

— Герман, больше никогда, слышишь? Никогда так не говори! — прикрикнула она.

— Но это ведь жизнь, Белочка, это всё равно когда-нибудь произойдёт, — резонно заметил я, пытаясь вернуть её к реальности.

— Заткнись! — она снова слегка ударила меня в плечо, надув губы. — Всё настроение мне испортил своими дурацкими мыслями.

— Прости, Белочка, — я примирительно поднял руки и снова открыл бархатную коробку, возвращаясь к главному вопросу. — Так что мы решим? Возьмёшь сама или мне самому тебе его надеть?

Она еще несколько секунд в нерешительности гипнотизировала взглядом ожерелье, взвешивая все «за» и «против». Потом перевела свой притихший взгляд на меня:

— Сама.

Она осторожно, чуть дрожащими от волнения пальцами потянулась к коробке и забрала её из моих рук. Я не удержался и, перехватив её вторую руку, ещё раз коротко поцеловал её тонкие пальцы.

Спустя пятнадцать минут спокойной, молчаливой дороги мы наконец подъехали к её дому. Машина мягко затормозила у ворот. Ева аккуратно вышла из салона, бережно прижимая к себе заветную бархатную коробочку с ожерельем. Я тут же заглушил мотор и тоже вышел, направляясь к багажнику, чтобы помочь ей перетащить всё то цветочное безумие, которое я скупил утром. Через несколько минут все тяжелые охапки роз, пионов и орхидей были аккуратно извлечены. Всё было готово.

Ты поставила звёздочку??????⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️