Глава 26
Стрелка будильника еще не успела коснуться роковой отметки, а я уже одним резким движением сорвала с себя одеяло.
7:00. Цифры на экране телефона горели неоновым сиянием, словно вынося мне окончательный приговор. В последний раз я просыпалась так рано, кажется, еще в глубоком детстве ради той самой школьной экскурсии. Помню, как весь класс шумел на задних сиденьях автобуса, пахло бензином, дорожной пылью и предвкушением чего-то огромного. Но тогда это была чистая, звенящая детская радость. Сейчас же внутри меня все стягивалось в тугой, болезненный и пульсирующий узел. Я чувствовала себя бодрой. Слишком бодрой. Той лихорадочной, неестественной бодростью, которая накрывает после абсолютно бессонной ночи.
Всю ночь я тщетно пыталась закрыть глаза. Переворачивала подушку прохладной стороной вверх, считала до ста, пыталась дышать глубже и размереннее, но стоило векам сомкнуться, как мысли взрывались безумным калейдоскопом образов. Волнение не просто мешало мне уснуть оно физически стояло над моей душой, как строгий, не знающий жалости надзиратель.
Я села на край кровати, опустив босые ноги на прохладный ламинат. В комнате царил полумрак, и сквозь узкие щели плотных штор пробивались первые бледные лучи утреннего солнца. Медленно, словно чужая, я подошла к большому ростовому зеркалу в углу.
«Чего именно я боюсь?» — этот вопрос крутился в моей голове всю ночь, трансформируясь и принимая самые нелепые, пугающие формы.
Если бы это был обычный страх сцены, все было бы гораздо проще. Понятнее, логичнее. Мой разум охотно подкидывал стандартные сценарии позора:
* Что, если каблук запутается в подоле?
* Что, если в самый неподходящий момент шелковая, расшитая бисером длинная юбка просто соскользнет с моих бедер прямо на глазах у сотен зрителей?
* Что, если музыка внезапно выключится, и я останусь стоять в звенящей, удушающей тишине под прицелом безжалостных софитов?
Но, честно признавшись самой себе, я понимала: пугало меня совершенно не это. Даже перспектива упасть на сцене не вызывала во мне такого трепета. Настоящая причина моей паники имела вполне конкретное, осязаемое имя.
Герман.
Едва этот образ возникал в моих мыслях, у меня перехватывало дыхание. Я отчетливо представляла себе зрительный зал. Темнота, бесконечные ряды кресел, и где-то там, в первом ряду, сидит он. Его тяжелый, пронзительный взгляд, который всегда казался мне рентгеновским. Взгляд, от которого невозможно спрятаться или закрыться. Что, если весь этот танец, все движения, которые я репетировала годами, под его глазами превратятся в неловкую, жалкую суету?
Это было странное, мучительное чувство. Безответное и давящее. Я чувствовала себя один на один с самым строгим экзаменатором в своей жизни. Будто стоишь у доски перед учителем, вытягиваешь билет, и внутри тебя бьется четкое, холодное осознание: какой бы вариант ты ни взяла, какую бы стратегию ни выбрала, ты все равно провалишь этот чертов экзамен. Без единого шанса на пересдачу.
Терзаемая этой мыслью, я протянула руку к вешалке, где покоился мой сценический костюм. Наряд для арабских танцев был настоящим произведением искусства. Насыщенный, глубокий цвет ткани очень выгодно контрастировал с моей кожей, а узоры из пайеток и мелкого стекляруса ловили даже слабый утренний свет, рассыпая по стенам комнаты маленькие искры.
Я аккуратно надела юбку, застегнула плотный лиф, тяжело расшитый камнями. Шагнув обратно к зеркалу, я замерла.
Из отражения на меня смотрела девушка с точеной, тонкой талией. Линии тела казались плавными, изящными идеальные пропорции для восточного танца, где каждый изгиб имеет значение. Но мой критический женский взгляд, как обычно, умудрился найти изъян там, где его не было и в помине.
Я резко втянула живот. Кожа натянулась.
— Ну почему нельзя было похудеть хотя бы на три килограмма? Или на пять? — прошептала я в пустоту комнаты, недовольно рассматривая себя в профиль. — Было бы просто прекрасно. Не пришлось бы контролировать каждый свой вдох.
В голове тут же нарисовалась ужасающая, гротескная картина: вот я выхожу на середину сцены, делаю резкий акцент бедрами, совершаю проходку, а мой живот... трясется. Трясется, как желе. Ловит на себе свет софитов. И Герман. Герман замечает эту секундную слабость, этот недостаток моей «идеальной» картинки.
Господи, а во время танцев мой живот будет трястись как желе, и Герман все увидит», у меня мгновенно похолодели ладони.
Я сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться, и плавно отпустила мышцы живота. Господи, да почему я так волнуюсь? Пусть увидит. Ничего плохого или постыдного в этом нет.
В этот момент я покачала бёдрами, чтобы посмотреть, как выглядит мой живот во время этого движения. Сделала медленную, мягкую «восьмерку». Ткань костюма зашуршала, монеты на поясе тихо и мелодично звякнули. В движении тело выглядело совсем иначе пластично, повинуясь ритму.
Я остановилась, поправила лиф и чуть улыбнулась своему отражению:
— Ну ладно, не так уж и плохо.
В этот момент дверь моей комнаты тихо, со скрипом приоткрылась.
Я вздрогнула и инстинктивно прикрыла руками открытые участки тела на животе. Первой мыслью, которая буквально обожгла мое сознание, был дикий страх: «Отец».
Мысль об отце всегда отзывалась внутри глухой, давящей тревогой. Мужчина, который, скорее всего, даже не знал, что я хожу на танцы с шести лет, стирая пальцы в кровь и заучивая связки. Я панически боялась, что он увидит меня в этом костюме. Ведь восточные танцы для таких мужчин, как мой папа, из-за их зашоренности равны проституции.
У меня до боли сжались кулаки. Мне всегда хотелось кричать от этой несправедливости.
«Господи, это же искусство. Искусство!» — думала я. — «Чистое, древнее искусство контроля над собственным телом. А такие люди своим воображением все только портят».
Но мой страх оказался напрасным. Слава Богу.
В дверь вошла мама.
Она увидела меня, и в её глазах тут же вспыхнул неподдельный, чистый восторг. Мама замерла на секунду, а затем медленно подошла ко мне, положила теплые руки на мои плечи и легонько обняла, положив голову мне на плечо. В зеркале мы выглядели такими похожими, и от этого на душе стало немного теплее.
— Так выросла... — тихо, с придыханием произнесла она, и в ее голосе послышались слезы. — Я и не могу принять это. Для меня ты всегда маленькая девочка, которая постоянно спотыкалась о собственные игрушки, оставленные на полу. Или та, которая часами искала ручку, находящуюся в её руках.
Мама сказала это и начала ностальгировать, продолжая нежно обнимать меня и искренне восхищаться моим видом.
— Мам, да я больше не маленькая. Но поверь, ничего не изменилось. Я все так же могу потерять вещи перед своим носом.
Мама начала весело смеяться, и этот звук отозвался во мне облегчением.
После последнего визита Германа в наш дом все действительно изменилось. Настоящее чудо заключалось в том, что моя мама снова смеялась, и у нее были счастливые глаза. А если мама счастлива, значит, все прекрасно.
Отца мы теперь видели только под утро и уже в одиннадцать ночи, когда он возвращался домой. Герман устроил его работать у себя в каком-то другом бизнесе и всегда жестко, неотступно следил за ним, чтобы отец даже не смог подумать об алкоголе. Сорваться у него просто не было шансов.
Удивительно, но отец уходил от нас добровольно, с улыбкой на лице. А потом уставший возвращался и сразу шёл спать, засыпая как убитый.
Не знаю, что с ним Герман делает, сделал или собирается сделать в будущем. Я боюсь обо всём этом спрашивать, мне слишком страшно. Но отец вёл себя спокойно как никогда.
Я прекрасно чувствую, что в этот раз Герман не допустит повторения того кошмара, который увидел он и со всей ясностью увидела я.
После всех этих потрясений я начала проводить с мамой очень много времени. У меня заметно поднялось настроение. Она обожала гулять, ходить со мной по магазинам. Даже в эти выходные мы планируем пойти в кинотеатр вместе с мамой и тётей.
Всё налаживалось. Прекрасные, теплые отношения матери и дочери — это то, что по-настоящему меня радовало и дарило почву под ногами.
С мамой мы уже переместились на кухню, где она вовсю колдовала над плитой, готовя кофе. Густой аромат постепенно заполнял маленькую комнату. Я так и не сняла свой наряд, устроившись на стуле.
— Ева, иди переоденься, а то еще испачкаешь костюм, — строго повернулась ко мне мама, держа в руках прихватки. — Не дай бог капнешь кофе перед самым выходом.
— Мам, я буду аккуратна, — жалобно протянула я, не желая расставаться с шелковым ощущением ткани.
— У тебя прекрасная талия, — мама улыбнулась, опершись о столешницу и внимательно разглядывая меня. — В моей молодости у меня тоже была точно такая же.
— Мама-а-а, ты и сейчас молодая, — я шутливо всплеснула руками. — Это только цифры в паспорте. Главное — то, как ты сама себя чувствуешь.
— Да... ты права, — тихо сказала мама и мягко улыбнулась своим мыслям.
Она разлила дымящийся напиток по маленьким чашкам. Все казалось таким уютным и безопасным. Но этот покой разбился в одно мгновение.
— Как Герман? — внезапно спросила мама.
Этот вопрос прозвучал среди сонной утренней кухни так неожиданно, что я чуть не подпрыгнула на месте от его имени. Сердце сделало сумасшедший кульбит и заколотилось где-то в горле, а к щекам прилила горячая кровь.
Я судорожно вздохнула и сердито подумала: «Ну неужели мы хотя бы один день не можем прожить, не думая о Германе, когда разговариваем? Но даже тут, в самый интимный момент нашего утра...»
— Мам, почему ты спрашиваешь о нём? Откуда мне вообще знать, как он?
Я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более равнодушно и беспечно.
— Ева, дорогая, не надо ничего от меня скрывать, — мама вздохнула, подсела ближе и накрыла мою ладонь своей теплой рукой. Ее взгляд стал понимающим и проницательным. — Мы же подружки в первую очередь. Я всегда честно рассказываю тебе, что чувствую и чего боюсь... Мне можно доверять.
Мама настойчиво пыталась докопаться до меня, заглядывая в самую душу.
И ведь она говорила чистую правду. Она всегда со мной разговаривала открыто. А я... Если быть до конца честной, я сама не знала, что чувствую. Я просто не понимала, как мне говорить об этом маме, если я сама внутри себя ничего не понимаю. Мои чувства к нему были сплошным, запутанным хаосом.
Мне нужно было срочно защититься и прекратить этот допрос. Я демонстративно выпрямилась, посмотрела маме прямо в глаза и с легким вызовом отрезала:
— Мам, если он ворвался к нам как супермен и спас нас, это еще вообще не значит, что мы встречаемся, что мы пара или что он мой будущий муж и всё такое!
Сказав это на одном дыхании, я демонстративно закатила глаза, показывая, насколько нелепыми мне кажутся ее намеки. Хотя где-то глубоко внутри, в самом темном уголке сердца, от собственных слов мне почему-то стало невыносимо
— Ева... Ну я же не говорю, что ты любишь его или что вы встречаетесь. Я просто хотела, чтобы мы посплетничали.
Мама хитро прищурилась, поверх ободка чашки разглядывая меня с той самой особенной, чисто женской проницательностью. В её глазах плясали смешинки. Она знала меня слишком хорошо — лучше, чем я сама себя. Каждое моё движение, каждая слишком долгая пауза перед ответом выдавали меня с головой.
Понимая, что отпираться бесполезно, и чувствуя, как к щекам подступает предательский жар, я потянулась к своей кружке, крутя её в ладонях, чтобы хоть как-то занять пальцы.
— Нууу дааа... — протянула я, сдаваясь под её натиском, и прикусила губу. — Красив. Чертовски красив, мам.
— А-а-а! — Мама почти победно всплеснула руками, едва не пролив чай. — Ну давай, рассказывай! Ты видела его голым Ну же, не томи!
— Мама-а-а!!! Нет! — взмолилась я, чувствуя, как лицо буквально полыхает.
Я со стоном закрыла лицо ладонями, прячась от её слишком проницательного взгляда. Пальцы до сих пор помнили ощущение лёгкого сквозняка в офисе, когда Герман оказывался слишком близко. Образ мужчины мгновенно вспыхнул перед глазами — яркий, резкий, высеченный из какого-то тёмного мрамора.
— Но он... мам, он просто огромный. Сильный. Знаешь, он не шкаф — он целый трёхстворчатый гардероб! — Я убрала руки от лица и застикулировала, пытаясь наглядно показать масштаб бедствия по имени Герман. — У него невероятно много татуировок. Они чернеют под рукавами его рубашек, выползают на шею, на кисти рук... И он ещё так смотрит. Боже, этот его взгляд. Насквозь. Будто он заранее знает все мои мысли, слабости и страхи. Смотрит и без слов говорит: «Я всё решу.». Господи... А когда он иногда переходит на немецкий... Мама-а-а, я прям таю ,у меня поджимаются пальцы на ногах, и хочется одновременно сбежать и остаться.
Мама драматично приложила ладонь к груди, её глаза восторженно округлились. Она поймала мою волну, превращая этот утренний разговор в наше маленькое, тайное убежище.
— А-а-а, Ева, да он же вообще мечта! — выдохнула она, откидываясь на спинку стула и мечтательно глядя в потолок. — Таких мужчин я видела только на глянцевых обложках дорогих журналов в парикмахерских. И, знаешь, в молодости сама себе говорила, что у меня обязательно будет такой же. Сильный, властный, надёжный... А в итоге? В итоге у меня оказалась версия мужчины моей мечты с AliExpress. Бракованная и с платной доставкой.
Я не выдержала и громко, искренне расхохоталась. Весь накопленный за последние дни стресс, все эти ночные думы и страх перед ним начали выходить вместе с этим смехом. Мама всегда умела так — лёгким движением руки, одной точной шуткой превратить любую драму в искромётный анекдот.
Утерев выступившую на глазу слезинку, мама поправила халат и заговорщически наклонилась ко мне через стол.
— А он как это... ну, сейчас модно говорить среди молодёжи? А! Он грин флаг? Ну, то есть, зелёный свет, хороший мальчик?
Я тяжело вздохнула, глядя на то, как чаинки медленно оседают на дно моей чашки. Внутри всё сжалось от противоречивых чувств.
— Знаешь, мам, я сама не понимаю. Честно. Иногда он абсолютный грин флаг — заботливый, внимательный, защищающий. А иногда... иногда там вообще блэк флаг, штормовое предупреждение и череп с костями. Я просто теряюсь. Вот пример: вчера он согласился отпустить меня с работы пораньше ради моего выступления. Казалось бы — вау, какой понимающий ! Но знаешь, на каком условии? Он заявил, что сам займёт весь первый ряд и будет неотрывно смотреть на меня. Весь. Спектакль.
— Оу-у-у... — Мама буквально расплылась в умилённой, тёплой улыбке. В её глазах появилось что-то такое нежное, от чего у меня защемило в груди. Она протянула руку и мягко сжала мои пальцы. — Я так рада за тебя, Евочка. Знаешь, иногда по ночам я жалела, что у меня самой не получилось найти того самого человека. Что моя личная жизнь сложилась... как сложилась. Но сейчас, глядя на тебя, я понимаю: я готова отдать всё на свете, перетерпеть любые неудачи, лишь бы у тебя всё получилось. Чтобы ты была счастлива и любима. И, кажется, у тебя уже всё получается...
Слова мамы попали в самое сердце. Мне стало и тепло, и одновременно жутко от того, как далеко зашли её фантазии.
— Мама, ну ты что, опять начинаешь? — наигранно заворчала я, пытаясь скрыть нахлынувшую сентиментальность. — Мы же просто говорили как подружки! Хватит нас уже женить и мысленно выбирать имена нашим внукам!
Я резко встала из-за стола, чтобы спрятать вспыхнувший румянец, и быстрыми шагами направилась в свою комнату. Мне срочно нужно было переодеться и переключить мысли на рабочий лад, пока воображение не унесло меня слишком далеко. Мама провожала меня своим тихим, заливистым и таким родным смехом, который эхом отдавался в коридоре.
В комнате царила тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, которые неумолимо отсчитывали минуты до начала моего личного шторма. Я подошла к шкафу. Сегодня мне нужна была броня. Что-то, что заставило бы меня чувствовать себя уверенно перед лицом Германа.
Мой выбор пал на длинное платье-рубашку, строгое, но идеально подчёркивающее изгибы фигуры. Ткань приятно холодила кожу, когда я застёгивала пуговицу за пуговицей, словно застегивала звенья защитной кольчуги. Обув туфли на высоких, тонких каблуках, я выпрямила спину. Каждый сантиметр высоты сейчас был мне необходим, чтобы не казаться совсем уж крошечной рядом с моим «гардеробом».
Я быстро бросила в сумку блокнот, телефон, ключи. Сердце почему-то начало стучать быстрее, отбивая рваный ритм в груди.
Выскочив из квартиры, я почти бегом направилась в сторону офиса. Летний воздух приятно освежал лицо, но мысли были заняты только одним. С каждым шагом, с каждым стуком каблуков по асфальту я приближалась к нему. Туда, где меня ждал рабочий день, наполненный его суровым, низким тоном, его тяжёлым, придавливающим к полу взглядом.
Я шла навстречу опасности. Навстречу самому Герману.
В холле офиса, как обычно, бурлила привычная утренняя суета: шуршали документы, стучали каблуки по мраморному полу, глухо переговаривались сотрудники. Я проскользнула мимо стойки ресепшена и с явным облегчением шагнула в пустую кабину лифта. Нажав кнопку нужного этажа, я устало прислонилась к зеркальной стене.
Как же прекрасно, что в этом здании есть лифт. Я даже мысленно не хотела представлять, каково это — каждое утро совершать марш-бросок пешком на такую высоту в туфлях на шпильках. «Молодец, Герман, хоть об удобстве сотрудников позаботился», — с иронией подумала я, разглядывая своё отражение.
Кабина плавно тронулась, но не успела она подняться и на два этажа, как раздался негромкий электронный сигнал. Лифт затормозил, и створки дверей начали медленно разъезжаться в стороны.
«Вот чёрт...» — пронеслось в голове. Меньше всего мне сейчас хотелось делать вынужденные остановки, делить это пространство с кем-то ещё и искусственно растягивать свой путь наверх.
Однако все недовольные мысли испарились в ту же секунду, стоило мне увидеть тех, кто ждал на площадке.
Там стояли двое мужчин. Огромных, широкоплечих, заслоняющих собой весь проём. Первого я узнала мгновенно — эти хищные, замысловатые татуировки, уверенно выползающие из-под воротника и манжет, говорили сами за себя. Это был Герман. Его привычный, тяжёлый и сканирующий взгляд тут же сфокусировался на мне.
Второго мужчину я видела впервые. Он едва ли уступал Герману в комплекции — такой же массивный и фактурный, разве что рисунков на коже у него было заметно меньше. Густые тёмно-карие, почти чёрные волосы, такого же оттенка внимательные глаза и лёгкая, едва заметная ухмылка, заигравшая на его губах при виде меня.
Поймав эту самую ухмылку незнакомца и заметив, как резко потемнели глаза моего...босса, я с ужасом поняла, что непозволительно долго и откровенно разглядываю нового человека.
Они шагнули внутрь одновременно. Пространство лифта, секунду назад казавшееся просторным, сжалось до размеров спичечной коробки. Мужчины заняли собой практически всё место, и мне ничего не оставалось, кроме как позорно отступить назад, пока лопатки не упёрлись в прохладное зеркало задней стенки.
Я упорно заставляла себя смотреть только на Германа. Не из вежливости, а просто потому, что его взгляд буквально пригвоздил меня к месту. Он сверлил меня так, словно пытался прожечь во мне дыру. Напряжение росло с каждым ударом сердца. Воздух стал густым, осязаемым.
— Что?! — наконец не выдержала я.
Голос прозвучал резче, чем я планировала. Я больше физически не могла выносить этот безмолвный допрос. Его глаза, обычно прозрачно-голубые, за какую-то долю секунды потемнели, наливаясь грозовым, почти штормовым оттенком.
— На какой? — хлёстко бросил Герман.
Это не было вопросом. Это прозвучало как прямой, не терпящий возражений приказ, отданный его глубоким, рокочущим баритоном.
— Что «на какой»? — огрызнулась я в ответ, упрямо вскидывая подбородок.
Я сама не понимала, что именно меня так злило: его властный тон, внезапное появление или то, как сильно у меня внутри всё переворачивалось от его близости. Наверное, это была просто защитная реакция на смущение, которое волной накатывало на меня под его прицелом.
— На какой этаж ты поднимаешься, белочка? — повторил он.
В этот раз его голос прозвучал чуть тише, мягче, с едва уловимой, опасной бархатцой, но командные, собственнические нотки никуда не исчезли.
— На десятый, — буркнула я, стараясь смотреть куда угодно, только не на его губы.
Герман, не сводя с меня глаз, протянул руку и резко вдавил нужную кнопку. Но вместо того, чтобы отвернуться к дверям, он остался стоять лицом ко мне. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моему лицу вниз, задерживаясь на воротнике платья-рубашки.
— Расстёгивать рубашку больше чем на три пуговицы в моей империи нельзя, — ровным, леденящим тоном произнёс он.
Я опустила голову, глядя на вырез собственного наряда. Сердце предательски ухнуло вниз. Я машинально поправила воротник пальцами, но застёгивать пуговицы демонстративно не стала. Вместо этого я посмотрела прямо в его потемневшие глаза и с явным вызовом спросила:
— Я так понимаю, в твоей империи этот закон не касается твоей секретарши?
Тишину кабины разорвал громкий, раскатистый смех, заставивший меня вздрогнуть. Я совсем позабыла, что в этом лифте мы находимся не одни.
— А-а-а, ну теперь-то я понял, кто ты такая! — сквозь смех выдавил мужчина, о существовании которого я успела напрочь забыть. — Это Ева, да, Герман? Наслышан, наслышан.
Его грубоватый, но очень весёлый и добродушный голос эхом отразился от стен.
— Закройся, Леонардо! — рявкнул Герман.
От этого стального, громоподобного тона я едва заметно подпрыгнула на месте. Мне показалось, что от его злости стены лифта завибрировали. Но, судя по всему, на этого Леонардо рык босса не произвёл ровным счётом никакого впечатления. Мужчина лишь шире улыбнулся и повернулся ко мне, полностью игнорируя свирепый вид своего друга.
— Леонардо. Очень приятно познакомиться лично, — представился он, вежливо наклонив голову, а в его карих глазах заплясали чертята. — Так это вы — главная хозяйка настроения моего друга? Ева, верно?
С этими словами он вполне дружелюбно протянул мне широкую ладонь.
Конечно, бешеный взгляд Германа, который в этот момент был готов испепелить нас обоих на месте, пугал меня до дрожи. Но врождённое воспитание взяло верх — я не могла просто проигнорировать человека, который проявлял ко мне вежливость. Я сделала полшага вперёд и пожала протянутую руку Леонардо.
И ровно в это мгновение двери лифта с тихим шелестом открылись.
Я удивлённо моргнула. Почему так быстро? Мы же физически не могли доехать до десятого этажа! Я скользнула взглядом по панели управления и поняла: Герман просто нажал на кнопку ближайшего, четвёртого этажа, принудительно остановив кабину.
Не успела я додумать эту мысль, как Герман резким, отточенным движением перехватил Леонардо за плечо и руку. Его хватка выглядела настолько мощной, будто он собирался буквально вышвырнуть своего приятеля в открывшийся коридор, словно тряпичную куклу. Сдержав первый порыв ярости, Герман просто с колоссальной силой вытолкал сопротивляющегося друга к выходу.
— Давай, вышел отсюда! — процедил он сквозь зубы.
— Ты чего творишь?! Как я потом... — возмущённый голос Леонардо донёсся уже из коридора.
Договорить он не успел. Герман с силой ударил по кнопке закрытия дверей, и створки с глухим стуком отрезали нас от внешнего мира.
Щелчок. Лифт снова пришёл в движение.
И мы с Германом остались в этой звенящей, душной тишине абсолютно одни.
— И что это было?
Ответа не последовало. Герман стоял неподвижно, засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк, и безучастно смотрел на зеркальную стену кабины. Его абсолютное, почти монументальное спокойствие раздражало меня сильнее, чем сам поступок. Он умел казаться каменным, когда весь мир вокруг шёл трещинами.
— Ты нормальный вообще?! — мой голос стал строгим и жёстким, эхом отражаясь от глянцевых панелей лифта.
— Вполне, — спокойно ответил Герман.
Он даже не повернулся. В его тоне не было ни капли раскаяния — он произнес это так буднично, будто не он минуту назад буквально выставил человека из лифта, перегородив ему дорогу своей массивной фигурой и заставив выйти на чужом этаже.
— И зачем ты это сделал? — я сделала шаг вперед, требуя объяснений и пытаясь поймать его взгляд в отражении. — Он нормально со мной разговаривал, ничего плохого не сделал. Человек просто хотел познакомиться, проявил банальную вежливость, а ты...
Герман медленно повернул голову. Движение его шеи было тягучим, уверенным, а тяжёлый взгляд лазерных глаз мгновенно заставил меня осечься. Одно это мимолётное движение давало понять, кто здесь контролирует ситуацию.
— Здесь я решаю, кого оставить, кого выгнать, кому делать замечания, а кому нет, и кого наказать за свое упрямство, так что не продолжай белочка мои руки и так чешутся, Продолжай испытывать моё терпение, и эта несчастная рубашка станет первой жертвой нашего разговора.— отрезал он. Его голос звучал тихо, и спокойно, но в этой тишине отчетливо слышался металл, не терпящий возражений. У меня внутри всё перевернулось от его собственнического тона.
Пятый этаж.
Электронное табло над дверью бесстрастно отсчитывало секунды нашего вынужденного уединения. Красная цифра сменилась на панели, но легче от этого не стало.
— Что?! — возмущение захлестнуло меня с новой силой, выжигая остатки офисной субординации.— Следи за словами, Герман. А то я тоже случайно могу испортить твой безупречный образ. И будешь разгуливать по офису... а нет простите империи, император
Сказала я последнее слово и закатила глаза
Я сказала это максимально раздражённо, намеренно чеканя каждое слово, выделяя интонацией каждую букву. Я смотрела прямо на него, отчаянно пытаясь показать, что его авторитарный тон на меня не действует, хотя ладони слегка повлажнели.
Я ожидала резкого ответа, новой вспышки его извечного контроля или тяжелого, давящего молчания, но его плечи вдруг едва заметно дрогнули. Он засмеялся — хрипло, низко, где-то в глубине своей широкой груди. Этот звук, этот вибрирующий хриплый смех всегда действовал на меня как гипноз, мгновенно сбивая с мыслей и лишая половины аргументов.
— Белочка, ты выглядишь слишком прекрасно ,чтобы этот тип дышал с тобой одним воздухом, — произнес он. Вокруг его глаз собрались мелкие мимические морщинки, а в самой глубине зрачков промелькнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.
Шестой этаж.
Герман медленно развернулся всем корпусом. Я буквально физически ощутила, как сдвинулись мускулы под его плотной рубашкой. Он сделал шаг в мою сторону, не отводя пристального, гипнотизирующего взгляда. В замкнутом пространстве лифта его фигура казалась огромной, подавляющей, заполняющей собой всё свободное место. Воздуха между нами становилось всё меньше.
— Вини меня как хочешь, но я не собираюсь
продолжать этот разговор, — тихо сказал он, сокращая расстояние до опасного минимума. — Я не хочу тратить время, пока мы остались вдвоём, на обсуждение какого-то Леонардо.
Он подошёл еще ближе. Пространства для маневра практически не осталось, моя спина уперлась в прохладное, вибрирующее стекло кабины, и я невольно выпрямилась, пытаясь сохранить хотя бы каплю дистанции. Сердце забилось где-то в горле. Защитный рефлекс сработал быстрее, чем я успела подумать: я подняла руки и уперлась ладонями в его жесткие, теплые запястья, пытаясь удержать этот напор. Под моими пальцами отчетливо бился его ровный, сильный пульс.
— Герман, отойди.
— Не хочу, — хрипло ответил он, даже не шелохнувшись. Мой жест его ничуть не остановил, он лишь слегка перенёс вес тела вперед, фиксируя меня на месте одним своим присутствием.
— Тебе будет выгоднее, если ты сейчас отойдёшь, — я попыталась пустить в ход свой острый язычок, хотя внутренне вся дрожала.
— Иначе что? — в его глазах вспыхнул опасный азарт. Он чуть наклонил голову, заставляя меня ловить его дыхание.
— А то Кристина может увидеть нас на камерах или на выходе и снова решить, что ты занимаешься на рабочем месте не своими прямыми обязанностями. Не хочу, чтобы твой босс потом бледнел перед ней, — я намеренно ударила по больному, надеясь, что упоминание Кристины заставит его отпрянуть.
На его лице тут же появилась знакомая, едва заметная, но горькая усмешка. Уголок его губ дернулся вверх, а в глазах на секунду потемнело.
— Ты снова решила напомнить мне про Кристину? — его голос стал тише, в нём проскользнула опасная глубина.
— А что? Не нравится, когда напоминают о реальности? — я вздернула подбородок, изо всех сил удерживая маску безразличия, хотя моё сердце готово было выпрыгнуть из груди от такой близости.
— Совсем не нравится, — буркнул он. Его челюсть упрямо сжалась, желваки заходили под кожей, но он не отступил ни на сантиметр. Наоборот, казалось, это упоминание только разозлило его, заставляя удерживать меня взглядом ещё крепче.
Механизм лифта едва слышно гудел, поднимая нас все выше, унося от всего остального мира.
— смотри ты даже признался, а что ты сделаешь уволишь меня с работы, только не этого мистер Фон берг
Я договаривалась но в этот момент Германа одновременно взял мои бедра я положила их на его талию из-за неожиданности ахнуло а в ответ услышала ухмылку Германа
7й этаж
Он положил свою голову в мою шею и начал целовать господи только не это. Сейчас мы дойдём до нужного этажа и двери откроются нужно останови его
— Герману уймись !
Щетина германа во время поцелуя начала щекотать я не сдержалась и смотря на это прекрасное ощущение его поцелуи я не смогла сдержать смех.
- ГЕРМАН ХВАТИТ !
Боже ...
У меня было чувство удовлетворение и смеха которого я не могла остановить
-мне щекотно!!!!
Я уже ударяла его по плечам и он резко остановился подняв голову на меня.
— белочка ты единственная женщина которая после поцелуя в шею говорит что ей щекотно
8й этож
— Герман просто отпусти меня
Он отпустил свои руки от моей талии и бёдер я снова встала на ноги
Я отодвинула его огромное тело которое как будто повесилась на меня и повернулась к двери лифта которая уже открылось когда я шагнула чтобы выйти.Герман успел шлёпнуть меня я повернулась он улыбается во все зубы это меня очень злило
Это произошло так неожиданно что из моего рта вышел непонятный звук
—ах...
Чёрт
— я сейчас занята потому что мой босс занимается бездельем и есть много дел но я ещё вернусь к этому разговору
Я уже не могла смотреть на него, господи! делает он а стыдно мне