Моя опоздавшая любовь

  В конце главы узнаете когда будет следующая глава✨

Три месяца. Говорят, что человеку нужно всего тек недели, чтобы привыкнуть к любым изменениям в жизни, но мне не хватило и девяноста дней. Девяносто дней, как Лос-Анджелес оглох без его тяжелых шагов, без резкого запаха дорогого парфюма в коридорах офиса и без этого ледяного, пронизывающего взгляда, от которого у меня всегда перехватывало дыхание.
Герман уехал в Варшаву. Из обрывков разговоров секретарей я знала, что у него там масштабное расширение бизнеса, какие-то важные встречи, сухие отчеты и новые контракты. Он ведь безумно богатый человек, чья империя раскинулась по всему миру, и глупо было думать, что его жизнь крутится вокруг одного филиала. Или вокруг меня.
В офисе без него стало невыносимо тихо. И, как бы сильно я ни пыталась убедить себя в обратном, мне его не хватало. До дрожи. До глухой, непонятной тоски по вечерам. Я до сих пор не могла разобраться в собственных чувствах: я ведь должна была радоваться, что мой строгий, властный босс, который то и дело издевался надо мной и забавлялся моей злостью, наконец-то оставил меня в покое. Но вместо облегчения внутри росла странная пустота. Мне не хватало его контроля. Не хватало того чувства абсолютной, необъяснимой безопасности, которое подсознательно возникало, стоило Герману просто оказаться со мной в одном помещении.
Впрочем, странности начались не в офисе, а дома.
Сразу после отъезда Германа наш дом словно подменили. Мой отец... человек, который всю жизнь разрушал всё, к чему прикасался, вдруг изменился. Первые два месяца он вел себя так, словно постоянно находился под прицелом невидимого пистолета. Он ходил по квартире на цыпочках, разговаривал с мамой подчеркнуто вежливо и, что самое удивительное, вообще не прикасался к алкоголю. Он боялся. Я видела этот первобытный, липкий страх в его глазах каждый раз, когда он смотрел на меня или на маму словно он боялся даже дышать в нашем присутствии неправильно. Я не понимала, что с ним происходит. Мне казалось, что Америка так на него повлияла, или, может, он действительно решил начать жизнь с чистого листа. О том, что за этим «чудом» мог стоять Герман, я даже не догадывалась.

Но три недели назад невидимые правила, которые им управляли, дали сбой. Страх отца начал улетучиваться, уступая место старым, гнилым привычкам.
Сначала на кухонном столе как бы невзначай появилась бутылка вина якобы «просто расслабиться после тяжелого дня». Мама тогда напряглась, но смолчала. Через пару дней вино сменилось банками с пивом, которые отец уничтожал одну за другой, пристально наблюдая за нашей реакцией. Он словно проверял границы. Проверял, накажет ли его кто-то за это или нет. И когда понял, что ничего не происходит, окончательно обнаглел. Атмосфера в доме снова начала пропитываться тем самым застарелым, удушливым ужасом из моего детства. Вчера он впервые за долгое время сорвался и наорал на меня из-за какой-то глупости, и в его голосе снова зазвучали те самые агрессивные, пьяные нотки.
Сегодня всё стало еще хуже. В офисе объявили короткий день, и поскольку Германа не было, никто не заставлял нас задерживаться над отчетами. Я вернулась домой гораздо раньше обычного.
Когда я переступила порог, в нос тут же ударил резкий, въедливый запах спиртного. Отец сидел на кухне, его лицо уже было багровым, а глаза мутными, налитыми тяжелой злостью. На столе стояла початая бутылка водки и несколько пустых пивных банок.
— О-о-о, глядите-ка, — хрипло, растягивая слова, протянул он, едва я вошла в коридор. Его голос так неприятно резанул по ушам, что у меня внутри всё сжалось. — А чего это ты, доченька, так рано сегодня приползла? Работнички хреновы.
— В офисе короткий день, — тихо ответила я, стараясь не смотреть на него и быстрее пройти в свою комнату. — Германа уже три месяца нет в стране, дела идут спокойнее.

Стоило мне произнести имя Германа, как отца буквально передернуло. Но на этот раз в его глазах мелькнул не страх, а какая-то дикая, злобная ухмылка. Он громко грохнул тяжелым стаканом по деревянной поверхности стола, отчего мама, стоявшая у плиты, испуганно вздрогнула и вжала голову в плечи.
— Нету его, значит? — Андрей поднялся со стула, покачиваясь из стороны в сторону. Он выглядел так, словно праздновал свою личную победу, окончательно поверив в свою безнаказанность.

— Уехал твой богатей? Свалил на другой конец света и забыл про тебя? А сколько гонору-то было... сколько понтов!
Я замерла, не понимая, о чем он говорит. Каких понтов? При чем тут Герман?
— Андрей, пожалуйста, замолчи, не надо... — дрожащим голосом умоляюще произнесла мама, пытаясь аккуратно забрать у него бутылку, но отец со всей силы оттолкнул её руку.
— Заткнись, Анна — рявкнул он на нее, заставив маму сжаться от ужаса. — Хватит! Поиграли в хорошую семью и хватит, у меня уже кости ломит от этого цирка! Думали, спрятались за чужую спину? Думали, этот немец всю жизнь будет вас охранять?! Да плевать он на вас хотел, он развлекался просто! А теперь его нет. И здесь снова хозяин я, вы поняли меня?! Я!

Он сделал шаг в мою сторону, и от него повеяло такой агрессией, что у меня перехватило дыхание. Отец швырнул пустую банку из-под пива прямо в стену рядом со мной, и она с грохотом отскочила на пол.
— Ева, ты меня слышишь?! — заорал он мне прямо в лицо, брызжа слюной. — Если ты хоть пикнешь кому-то, если хоть раз рот свой откроешь или посмотришь на меня так, как тогда... я из тебя всю эту спесь дурацкую выбью! На куски порежу, и никто тебя не спасет! Твой заступник далеко, он про тебя и не вспомнит!
Мама тихо заплакала, закрыв лицо руками, а я стояла, прижавшись спиной к входной двери, и чувствовала, как внутри меня всё замерзает от дикого, первобытного страха. Стены этого дешевого дома казались картонными, они давили на меня, лишая воздуха. Защиты больше не было. Всё вернулось на круги своя, и этот кошмар, от которого я так отчаянно бежала в Америку, снова настиг меня.
Я заперлась в своей комнате, сползая по двери на пол и зажимая рот руками, чтобы не разрыдаться вслух. Мои мысли хаотично метались, и среди всего этого ужаса в голове стучала только одна-единственная, сумасшедшая мысль: «Герман... пожалуйста, вернись. Мне страшно».

Звук бьющегося стекла и глухой удар в соседней комнате заставили меня подскочить на кровати. Земля буквально ушла из-под ног. Громкий, испуганный вскрик мамы оборвался слишком резко.
Моё сердце заколотилось где-то в горле. Не помня себя от ужаса, я рванула ручку двери и выбежала на кухню. Перед глазами предстала картина, от которой внутри всё окончательно вымерзло: мама лежала на полу, прижимая ладонь к побледневшей щеке, а над ней, тяжело дыша и сжимая кулаки, высился отец. Его лицо было багровым от ярости и водки.
В этот момент меня словно швырнуло в прошлое. Мне как будто снова стало шесть лет. Маленькая, беспомощная девочка, которая стоит в углу, смотрит, как родители ругаются, и не может сделать абсолютно ничего. Тот же липкий, парализующий страх. Тот же застарелый кошмар, от которого некуда бежать.
Отец медленно повернул голову в мою сторону. Заметив меня, он не остановился. Наоборот, на его губах появилась дикая, злобная ухмылка. Он сделал шаг, сокращая расстояние между нами. Его походка была вальяжной, уверенной — он чувствовал себя абсолютным хозяином положения.
— Ну что, принцесса? — раздался его прокуренный, пьяный голос. — Прибежала защищать? А где твой Герман, а? Где этот твой богатей? Он ведь мне там, в машине, горло давил. Обещал, что я из этого мира исчезну, что костей моих никто не найдет, если я тебя хоть пальцем трону! Ну и где он?! Где твой великий немец, пока я стою прямо перед тобой?

Каждое его слово ударяло мне в поддых. В голове со страшным грохотом рушились последние фрагменты мозаики. Машина... Горло... «Если я тебя хоть пальцем трону»... Всё это время. Все эти два месяца, пока отец ходил на цыпочках и боялся дышать — это был не воздух Америки. Это был Герман. Он защищал меня даже тогда, когда я думала, что он просто издевается надо мной в своем офисе. Он обложил меня своей невидимой броней, пока сам был на другом конце света.

— Что, молчишь? — Андрей сделал еще шаг, замахиваясь для удара. — Нет твоего немца! Свалил!
Я зажмурилась, приготовившись к неизбежному, как вдруг... время словно остановилось.
Прямо за спиной отца, бесшумно вынырнув из полумрака коридора, выросла огромная, монолитная фигура. Герман. Он стоял там, словно сошедший с ума призрак, как какое-то мрачное, но спасительное волшебство. На нем была черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, идеально подчеркивающая его широкие плечи, а рукава были слегка закатаны, обнажая мощные, покрытые татуировками руки. От него веяло такой сокрушительной, первобытной силой, что воздух на кухне мгновенно стал осязаемым.
Отец, ничего не замечая, продолжал брызгать слюной:
— Ну и где же твой немец?!
— Повернись, — раздался тихий, ледяной шёпот, от которого у меня по коже побежали мурашки.
Отец замер. С его лица в одну секунду сошла вся краска. Он медленно, со скрипом повернул голову назад и уперся взглядом в широкую грудь Германа. Он смотрел на него сверху вниз. Его голубые глаза, обычно холодные как лед, сейчас казались почти черными от бушевавшей в них ярости. Тонкий шрам у виска опасно побелел.
Я не стала смотреть на то, как Герман будет разбираться с ним. Мое внимание было приковано к полу, где, сжавшись в комок, лежала мама. Игнорируя сумасшедший стук собственного сердца и дрожь в коленях, я бросилась прямо к ней, опустившись на колени прямо на холодный линолеум.
— Мама! ты как? — мой голос сорвался на сиплый шепот.
Я аккуратно взяла её за дрожащие плечи, помогая подняться и сесть на ближайший стул. Мама тяжело дышала, пряча лицо, но когда она убрала ладонь, у меня перехватило дыхание от глухой ярости и жалости: на её бледной щеке уже надувалось багровое, горячее пятно от удара. Схватив со стола бутылку с водой, я дрожащими пальцами налила немного в стакан и протянула ей.
Мама сделала пару глотков, и её затуманенный от страха взгляд постепенно прояснился. Она посмотрела мимо меня туда, где Герман одним жестким движением заламывал руку отцу, заставляя того согнуться и хрипеть от боли, Мама проводила их глазами, и на её искусанных губах вдруг появилась слабая, горькая, но удивительно облегченная улыбка. Она мягко накрыла мою ладонь своей.
— Всё хорошо, Евочка... — тихо, со слезами на встречающих глазах произнесла она. — Мне совсем не больно. Знаешь, внутри меня сейчас такое странное чувство... Я прямо спиной ощущаю, что это был последний удар в моей жизни. Больше этого не повторится.
— Мам, о чем ты? Тебе нужно приложить что-то холодное... — засуетилась я, но она аккуратно остановила меня, кивнув в сторону закрывшейся входной двери, за которой скрылся Герман, отдавая приказы своим людям.
— У меня в жизни ничего не получилось, доченька, — тихим, надломленным голосом продолжает мама, глядя мне прямо в душу. — Я совершила много ошибок, терпела то, что терпеть нельзя. Но глядя на него... на этого твоего Германа... я чувствую, что у тебя всё сложится по-другому. Он не такой, как все. Да, он страшный, опасный человек, от одного взгляда которого кровь стынет, но то, КАК он посмотрел на твоего отца, когда тот замахнулся на тебя...
Мама сжала мои пальцы чуть сильнее, и в её глазах блеснула искренняя вера.
— С ним ты будешь в безопасности, Ева. В настоящей безопасности. В моей жизни такого мужчины не было, но я так рада, что он появился в твоей. Иди к нему. Нам больше ничего не угрожает.
 

Опустив маму я снова ушла к себе в комнату не понимаю зачем .

Мама говорила это с той особенной, надрывной горечью, какую умеют проявлять только женщины, считающие собственную жизнь неудавшейся. Я прекрасно помнила её взгляд в тот момент потухший, уставший, полный скрытых сожалений. Мама часто повторяла, что у неё самой в жизни ничего толком не получилось: не сложилось, не сбылось. Она так и не смогла найти ту самую настоящую любовь, которая стала бы для неё прочной опорой и защитой от всех бурь. Ей приходилось быть сильной самой, а от этой принудительной силы, как я уже знала, женщины только черствеют и устают.

Не знаю почему я вошла ,так и не знаю зачем я опять вышла из комнаты Поняв, что всё кончено, я медленно открыла дверь и вышла в коридор. Ни отца, ни мамы на кухне уже не было люди Германа сработали чисто и бесшумно, убирая этот мусор с моих глаз. На пороге стоял только он.
Герман как раз закрыл за собой входную дверь, отрезая нас от всего остального мира. Между нами было метров десять. Пустой, полутемный коридор дешёвой квартиры.
Я замерла, глядя на него. Он выглядел уставшим под глазами залегли едва заметные тени от долгих перелетов, волосы были слегка растрепаны, но эта усталость лишь делала его еще более притягательным, породистым и опасным. Его взгляд намертво пригвоздил меня к месту. В этот момент нам не нужны были слова. В этом затянувшемся молчании мы оба признали то, от чего бежали три месяца: как мы скучали. Как я отчаянно и глупо делала вид, что ненавижу его, пока внутри меня всё плавилось от его присутствия.
Мои напряженные, деревянные плечи наконец-то опустились. Лицо расслабилось, являя всю мою ментальную усталость. Я так долго ждала этой поддержки. Так долго была одна.
Я сделала один быстрый шаг вперед, затем еще один, и, не выдержав, сорвалась на бег. Я просто полетела к нему через этот коридор.
Герману не нужно было повторять дважды. Стоило мне приблизиться, как его мощные, татуированные руки перехватили меня под бедра. Одним легким, уверенным движением он буквально поднял меня в воздух, заставляя взлететь в его объятия. Мои ноги сами собой обвили его торс, крепко прижимая меня к его жесткому, горячему телу. Я уткнулась лицом в изгиб его шеи, вдыхая этот сумасшедший, родной аромат дорогого табака, кожи и парфюма.
Он был огромным. Таким надежным, стальным.
Из-за того, что Герман держал меня на весу, наши лица оказались на одном уровне. Один на один. Я чувствовала его тяжелое, прерывистое дыхание на своих губах. Мои руки сами взлетели к его плечам, пальцы запутались в жестких волосах на затылке. Я слегка отстранилась всего на секунду, чтобы заглянуть в его потемневшие голубые глаза, а затем, ведомая каким-то диким, первобытным импульсом, снова подалась вперед.

Наши губы встретились.

Это был не просто поцелуй — это был выплеск всего, что копилось между нами все эти три месяца разлуки. Хищный, голодный, невероятно страстный. Мы целовались как люди, которые безумно хотели друг друга, но до последнего заставляли себя держать дистанцию. Я остро ощущала его силу, то, как подрагивали его пальцы на моей шее и талии ,он явно пытался контролировать свою жесткость, боясь сжать меня слишком сильно. Но его властная натура все равно прорывалась наружу: он углублял поцелуй, полностью подчиняя себе мое дыхание и заставляя окончательно раствориться в этой горячей, надежной хватке.
В этот момент весь мир за пределами этого коридора перестал для меня существовать. Были только его руки, его губы и четкое понимание: он вернулся.

Герман медленно отстранился всего на миллиметр, но его ладонь на моей шее сдвинулась чуть выше, удерживая мое лицо так, чтобы я не могла отвернуться. Его дыхание было обжигающим, рваным, а потемневшие голубые глаза сканировали каждую черточку моего лица, словно он до сих пор не верил, что я стою здесь, перед ним.
— Больше никогда, — хрипло, почти приглушенно произнес он, и в его голосе прорезались те самые властные, стальные нотки, которые я так часто слышала в офисе. — Больше никогда ты не останешься в этой дыре. Ты меня поняла, Ева?
Я попыталась что-то ответить, но воздуха в легких катастрофически не хватало. Пальцы на его плечах судорожно сжались, сминая дорогую ткань черной рубашки.
— Герман... — выдохнула я, и мое собственное имя на моих губах прозвучало как капитуляция. — Ты уехал... на три месяца. Ни одного слова.
На его губах, прямо у разбитого в спарринге края, промелькнула бледная, жесткая усмешка. Он не стал ничего объяснять. Вместо этого его рука на моей талии сжалась сильнее, практически приподнимая меня над полом и еще плотнее прижимая к своей груди, заставляя почувствовать каждое движение его тела.
— Я работал, принцесса, — тихо отозвался он, и его голос опустился до вкрадчивого шёпота. — Строил то, где ты будешь жить в полной безопасности. Но стоило мне отвернуться, как ты снова умудрилась влезть в пекло. Думала, я не узнаю? Думала, я позволю кому-то портить мою девочку?
— Я не твоя — упрямо, скорее по привычке, чем всерьез, прошептала я, глядя прямо в его глаза.
— Моя, — отрезал он без тени сомнения. — С того самого дня, как ты перепутала чертов чемодан в аэропорту. И сейчас ты сама это признаешь.

Герман не дал мне вставить ни слова. Он снова наклонился, но на этот раз его губы коснулись не моего рта, а линии челюсти. Он медленно, сдерживая свою привычную резкость, спустился поцелуями ниже, к шее. Каждое прикосновение его губ отзывалось во мне мелкой дрожью. Его пальцы на моей талии слегка подрагивали этот суровый, сильный мужчина, который управлял огромным бизнесом и держал в страхе сотни людей, сейчас отчаянно боролся со своим контролем, стараясь не причинить мне боли.
Я откинула голову назад, опираясь затылком о стену, и тихо вздохнула, когда его поцелуи стали более глубокими, настойчивыми. Я чувствовала, как всё моё тело отзывается на его близость. Это не было больно наоборот, волна невероятного, оглушительного блаженства накрыла меня с головой, и именно от этого мне стало по-настоящему страшно. Каждое прикосновение его губ к моей шее ощущалось так остро, словно у меня содрали защитный слой. Я всегда была слишком чувствительной, но сейчас эта чуткость превратилась в какую-то сладкую ловушку.
Внутри росла паника: удовольствие становилось настолько сильным, что я испугалась, что не смогу сдержать себя. Голос, дыхание, звуки всё готово было вырваться наружу против моей воли. «О Господи, только не это», пронеслось в мыслях. Мысль о том, что я могу застонать прямо сейчас, выдавая всю свою беззащитность и бурю, которая бушевала во мне, обжигала стыдом.
Я отчаянно попыталась отстранить его, уперевшись ладонями в его грудь, чтобы остановить этот поток чувств, переходящий все границы моего контроля. Но пальцы лишь беспомощно сжали его одежду. Я просто не находила в себе сил оттолкнуть его от себя, разрываясь между накатившим стыдом и этим невыносимо прекрасным ощущением.
— Скажи это, — прошептал он прямо в мою кожу, щекоча ее дыханием. Его рука на моей шее нежно поглаживала большим пальцем пульсирующую вену. — Скажи, что ждала меня.
— Ты издеваешься...— тихо ответила я, зарываясь пальцами в его волосы на затылке и невольно притягивая его еще ближе к себе. Прятать чувства больше не имело смысла. — Ты прекрасно сам всё знаешь. Знаешь, как здесь было пусто.

Герман резко перехватил мое дыхание, снова возвращаясь к моим губам. Этот поцелуй был уже другим — в нем не осталось прежней ледяной отстраненности, только чистая, концентрированная потребность забрать свое после долгих месяцев разлуки. Его ладонь переместилась с шеи мне на затылок, пальцы переплелись с выбившимися из пучка прядями волос, фиксируя меня, подчиняя каждый мой вздох своей воле. И я подчинялась, окончательно теряя связь с реальностью в этих жестких, но таких надежных объятиях. Герман медленно отстранился, но его ладони еще несколько секунд оставались на моей талии, словно он прощупывал границы моей реальности, проверяя, не исчезну ли я прямо сейчас. Напряжение, только что сжигавшее этот узкий коридор, начало постепенно оседать, сменяясь оглушительной, почти осязаемой тишиной.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть самообладание, и плавно опустила руки с его плеч. Мои ступни коснулись холодного пола. И стоило этой физической дистанции увеличиться всего на полшага, как реальность обрушилась на меня во всей своей полноте.
Я огляделась по сторонам. Пусто. На полу у входа валялась та самая банка, которую отец швырнул в стену, на кухне горел тусклый свет, но в доме не было ни звука. Ни шагов, ни тяжелого дыхания, ни плача мамы. Абсолютный вакуум, словно несколько минут назад здесь не разыгрывалась семейная драма, готовая закончиться катастрофой. Внутри шевельнулся закономерный вопрос: где они? Куда его люди увели отца и где сейчас мама? Но, взглянув на монументальную фигуру Германа, я прикусила язык. Мне не хотелось спрашивать. Где-то на подсознательном уровне я понимала, что прямо сейчас мне лучше не знать подробностей того, как работает его безопасность. Главное кошмар прекратился.
Я перевела взгляд обратно на Германа и невольно сглотнула. Без этой сумасшедшей близости, когда он прижимал меня к стене, разница в нашем росте казалась просто колоссальной. В своих домашних шортах и без обуви я едва доходила ему до груди. Чтобы просто посмотреть в его лицо, мне приходилось высоко задирать голову.
Герман стоял неподвижно, засунув руки в карманы брюк. Черная ткань его рубашки слегка натянулась на широкой груди, а верхние пуговицы так и остались расстегнутыми. Он смотрел на меня сверху вниз своим привычным, сканирующим взглядом, но сейчас в его потемневших голубых глазах уже не было той ледяной ярости, с которой он обрушился на моего отца. Там читалось что-то другое — тяжелое, собственническое и бесконечно усталое. Тонкий шрам у виска стал менее заметным, но татуировки на запястьях, проступающие из-под закатаных рукавов, напоминали о том, кто именно стоит передо мной.
— Ну что, белочка— тихий, слегка хриплый голос Германа нарушил тишину, заставив меня вздрогнуть. Он обвел взглядом обшарпанные стены коридора, задержавшись на старом зеркале у двери, и его губы тронула едва заметная, ироничная усмешка. — Не хочешь принимать гостей, Или так и будем стоять на пороге этой роскошной резиденции?
В его тоне снова послышались те самые издевательские нотки, к которым я привыкла в офисе, но теперь они не злили меня. Они возвращали чувство нормальности.
— Ты... ты прилетел прямо из Варшавы? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я сделала шаг назад, приглашая его пройти вглубь квартиры, потому что стоять в полутемном тамбуре становилось слишком странно.
— Прямым рейсом, детка, — Герман прошел за мной, и маленькая кухня мгновенно показалась еще меньше, когда он занял собой почти все свободное пространство. Он сел на один из хлипких стульев, который под его весом жалобно скрипнул, и вытянул длинные ноги. — Мои люди доложили, что в Лос-Анджелесе начались проблемы, которые требуют моего личного присутствия. Как видишь, они не ошиблись.
Я подошла к столу, на котором всё еще стояла недопитая бутылка воды, и сделала маленький глоток. Горло пересохло.
— Откуда ты вообще узнал? — я повернулась к нему, оперевшись поясницей о край кухонной столешницы и скрестив руки на груди. — Отец... он сказал, что ты угрожал ему еще три месяца назад. В той машине. Ты всё это время контролировал мою жизнь, Герман?
Он спокойно встретил мой взгляд. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он вел себя так, будто круглосуточная слежка за своими сотрудницами — это самая обычная корпоративная практика.
— Я контролирую всё, что имеет ко мне отношение, Ева, — размеренно произнес он, выделяя каждое слово. — Твой отец — ненадежный элемент. Оставлять его рядом с тобой без присмотра было бы глупостью, а я не люблю глупые риски. Я дал ему шанс сыграть роль примерного семьянина. Он не справился.
— И что теперь? — я отвела взгляд в окно, за которым Лос-Анджелес медленно погружался в ночную прохладу. — Где он? Что твои люди с ним сделают?
Герман поднялся со стула так плавно и бесшумно, что я заметила это, только когда его тень снова накрыла меня. Он подошел ближе, останавливаясь в шаге от меня. Его присутствие ощущалось как плотная, непробиваемая стена.
— Тебе не нужно об этом думать, принцесса, — мягко, но непреклонно сказал он. Его ладонь на секунду приподнялась, словно он хотел коснуться моих растрепанных волос, выбившихся из пучка, но он вовремя остановил жест, просто заставив меня посмотреть ему в глаза. — Твой кошмар окончен. Этот человек больше никогда не повысит на тебя голос и не зайдет в этот дом. Это всё, что тебе необходимо знать.
— А мама?
— Твоя мать в безопасности. О ней позаботятся, — отрезал он, закрывая эту тему раз и навсегда. — Сейчас меня волнуешь только ты.

Он опять сел на этот стул

— Принеси мне воды, белочка, — тихо, слегка хрипло попросил Герман. Его голос звучал спокойно, но в глубине голубых глаз все еще догорали опасные искры.
Я послушно повернулась к столу, налила в стакан прохладную воду и подошла к нему. Но стоило мне протянуть руку, как Герман не взял стакан. Вместо этого его огромная, теплая ладонь властно легла мне на талию, останавливая на месте.
— Подойди ближе, — негромко произнес он.
Я сделала полшага, оказываясь прямо между его коленей. Из-за того, что Герман сидел, а я стояла, мы оказались почти одного роста — наши глаза находились на одном уровне. Он смотрел на меня снизу вверх, медленно сканируя мое лицо, а затем... плавно подался вперед и прижался лбом к моему животу, чуть ниже груди.
Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его объятие было крепким, надежным и каким-то невероятно собственническим. Он словно прятался во мне от своей собственной ледяной ярости. Его тяжелый вздох опалил ткань моей футболки.
— Ich habe dich vermisst, meine kleine Maus... (Я скучал по тебе, моя маленькая мышка...) — глухо, едва слышно прошептал Герман на своем родном языке. Немецкие слова в его исполнении звучали непривычно мягко, бархатно, лишая меня последних сил для сопротивления. — Du hast keine Ahnung, wie sehr. (Ты даже не представляешь, как сильно).
Сердце в моей груди сделало сумасшедший кульбит. Но паника и здравый смысл тут же начали брать верх. Всё, что произошло за последние десять минут, казалось сплошным безумием.
— Герман... — я робко положила ладони ему на плечи, пытаясь обрести хоть какую-то опору. — Пожалуйста, послушай. Всё это... это неправильно.
Он не пошевелился, продолжая слушать стук моего сердца, но его рука на моей талии сжалась чуть сильнее.
— Что именно неправильно, Ева?
— Всё, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок от растерянности. — То, как мы общаемся. То, что ты делаешь... И этот поцелуй. Это вообще был мой первый поцелуй, Герман! Я никогда ни с кем... я не понимаю эти отношения. Я не понимаю, что между нами происходит, и это меня пугает.
Герман медленно отстранился от меня и поднял голову. Его взгляд стал предельно серьезным, сосредоточенным. В нем не было издевки или смеха — передо мной сидел взрослый, сильный мужчина, который точно знал, чего хочет, и не собирался отступать из-за моих девичьих страхов.
Он забрал из моих пальцев стакан с водой, поставил его на стол, а затем взял обе мои ладони в свои огромные руки.
— Твой первый? — тихо переспросил он, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на глубокое, хищное удовлетворение. Он поднес мою ладонь к своим губам, невесомо касаясь кожи.
Герман поднялся со стула, мгновенно заставив меня снова смотреть на него снизу вверх, и мягко притянул к себе, лишая всякой дистанции.
— Послушай меня, детка, — его голос звучал твердо и уверенно, успокаивая внутреннюю панику лучше любого лекарства. — Тебе не нужно ничего понимать. Тебе не нужно забивать свою красивую голову правилами или сомнениями. Я здесь. И я сам со всем разберусь. Всё, что от тебя требуется просто доверять мне.
Он наклонился и коснулся губами моего лба, закрепляя свои слова как нерушимую клятву.

500⭐️ и будет продолжение пар комментариев тоже не забываем💋