Глава21
Ставим звёздочки и пишем комментарии💫
Я стоял в коридоре, прижавшись затылком к холодной стене, и слушал, как за дверью затихает её истерика. Сначала были проклятия, потом топот, потом глухие удары — она явно швырнула что-то в мой чемодан. А потом наступила тишина. Та самая тишина, которая пугала меня больше, чем её крики.
«Маленькая, злая кошка. Она думает, что ненавидит меня за ложь, но она даже не представляет, на что я готов пойти, чтобы она просто оставалась в этом доме. Чемоданы, долги отца, угрозы — это всё лишь декорации. Настоящая правда в том, что я задыхаюсь, когда её нет рядом».
Я зашел в кабинет, налил себе виски, но пить не стал. В горле и так пересохло. Я выкурил одну сигарету, глядя на отчеты моих людей об Андрее. Да, они его помяли. Да, он теперь боится даже произносить моё имя. И нет, мне не жаль. Каждый, кто заставляет её плакать, должен быть стерт в порошок. Даже если это её собственный отец.
Часа в три ночи я не выдержал. Я подошел к двери спальни, тихо повернул ключ и вошел.
В комнате было прохладно, окно было приоткрыто. Ева спала. Видимо, силы покинули её внезапно — она лежала поверх одеяла. Она сняла свою объемную толстовку, оставшись в одной тонкой майке-топе на бретельках, которая почти ничего не скрывала.
Я замер, боясь дышать. Моя постель никогда не выглядела такой... правильной. Она казалась в ней совсем крошечной. Её волосы разметались по подушке, одна рука была закинута над головой, открывая нежную, фарфоровую кожу.
Я подошел ближе, нависая над ней всей своей массой. Моя тень накрыла её, как туча. Я смотрел на изгиб её шеи, на мерное движение груди. Внутри меня рычал зверь, требуя разбудить её, присвоить, доказать, что она принадлежит мне. Но я сжал кулаки до хруста в костяшках.
Я медленно опустился на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом — я контролировал каждое движение. Мой взгляд упал на её руку, закинутую вверх. Кожа там, на внутренней стороне плеча, выше локтя и почти у самой подмышки, казалась прозрачной и невероятно мягкой.
Я не сдержался. Моя выдержка, моя хваленая дисциплина — всё пошло к черту.
Я наклонился, чувствуя, как жар моего тела встречается с её прохладой. Я коснулся губами этой запретной, мягкой части её руки. Это был почти невесомый поцелуй, мимолетное касание, но для меня оно ощущалось как взрыв. Я вдохнул запах её кожи — персик и чистота — и на секунду закрыл глаза.
«Если ты сейчас проснешься, Ева, я не гарантирую, что смогу остановиться. Ты даже не знаешь, какую власть имеешь над этим "монстром"».
Я заставил себя отстраниться. Быстро вышел, закрыл дверь и остаток ночи провел в кресле, глядя в окно. Я решил: что отвезу её утром домой. Не потому, что я добрый, а потому, что если она останется здесь еще на день, я сожгу этот мир, чтобы она никогда не захотела уйти.
...
Утро наступило слишком быстро. в доме было невыносимо душно, а внутри меня всё еще горел огонь после той ночи. Я остался в одних брюках, босиком, чувствуя холод пола.
Когда Ева спустилась к завтраку, я уже сидел за столом с ноутбуком.
Я чувствовал её взгляд. Она пыталась смотреть в тарелку, но её глаза то и дело соскальзывали на мой голый торс. Я видел, как она рассматривает татуировки на моих плечах, как задерживается на шрамах и мышцах пресса. Ева вошла в столовую, как маленькая туча. Она была в моей рубашке,которая висела на ней до колен, открывая мягкие ноги. Она села напротив, смерив меня уничтожающим взглядом, и уставилась в тарелку с завтраком.
— Это что? — буркнула она, ковыряя вилкой идеальный омлет.
— Завтрак, Ева. Ешь, — я не отрывался от экрана ноутбука, хотя периферийным зрением ловил каждое её мимическое движение.
Началось шоу. Она начала ворчать себе под нос, так тихо, что я едва разбирал слова.
— Белок... ненавижу белок. Кто вообще ест этот вареный клей? Слишком солено. Помидоры порезаны неправильно...
Она с хирургической точностью начала отделять желток от белка, вычищая тарелку так, будто проводила расследование. Она ела только желтки и помидоры, оставив всё остальное нетронутым, как какой-то протест. Её детское упрямство в сочетании с тем, как на ней сидела моя одежда, вызывало у меня внутри странный коктейль из раздражения и нежности.
— Тебе не нравится, как готовит мой повар? — я наконец закрыл ноутбук и посмотрел прямо на неё.
Ева вздрогнула, её взгляд невольно метнулся к моей груди. Я видел, как она на секунду замерла, рассматривая татуировку в виде ворона на моем плече, а затем её глаза спустились ниже, к рельефу пресса. Она судорожно сглотнула и резко посмотрела мне в лицо.
-Господи, Герман, накрой на себя что-то! — вдруг выпалила она, отшвыривая вилку. — Я не могу нормально завтракать! Я уже все твои татуировки наизусть выучила, хватит ими светить!
Я лениво усмехнулся, откидываясь на спинку стула.
— Du bist так eine süße kleine Hexe, Eva. (Ты такая милая маленькая ведьма, Ева. ) — Ты первая женщина, которая требует, чтобы я оделся. Обычно всё происходит наоборот.
Ева замерла. Её брови взлетели вверх, а в глазах отразилось полное непонимание.
— Что?.. На каком языке ты сейчас выругался? Это что у тебя сбой системы?-— она смешно наморщила носик.
Я не выдержал и негромко рассмеялся. Этот звук был непривычным для стен этого дома.
— Это немецкий, Ева. Мой родной язык.
Минуту она просто смотрела на меня, переваривая информацию. Потом её лицо просветлело, и она хлопнула ладонью по столу.
— Ах! Ну конечно! Как я по твоей фамилии сразу не поняла, что ты немец? Фон Берг... — она начала подражать моему акценту, забавно коверкая звуки. — Теперь понятно, почему ты такой... такой...
— Какой? — я прищурился.
— Такой правильный, холодный и любишь всеми командовать! У вас это в крови, да? Строить всех по линейке и заставлять есть этот дурацкий белок? — она снова принялась за свой «анализ» тарелки. — Ты как робот, Герман. Всё по часам, всё по правилам. Даже обманываешь по графику.
— Если бы я был роботом, Ева, я бы не возился с тобой всю ночь, — я подался вперед, сокращая расстояние между нами. — Робот бы просто вызвал такси и отправил тебя к отцу, чтобы ты сама разгребала его долги.
— О, так я должна сказать «спасибо»? — она вздернула подбородок. — Спасибо, великий Герман, за то, что украл мой чемодан и превратил мою жизнь в детектив! Кстати, зачем тебе два чемодана? Ты коллекционер старого хлама или тебе просто нравится смотреть, как я бешусь?
— Мне нравится смотреть, как ты проявляешь характер, — честно ответил я. — В моем окружении все говорят «да», прежде чем я успею договорить фразу. Ты — первая, кто говорит «нет» просто из принципа. Даже если тебе это невыгодно.
— Это не принцип, это здравый смысл! — она активно зажестикулировала вилкой. — Ты же понимаешь, что это ненормально? Ты не можешь просто «купить» человека. Ты выкупил долги, окей. Я отработаю. Но ты ведешь себя так, будто я... я не знаю... часть интерьера в твоем доме!
— Части интерьера не кричат на меня в три часа ночи, — заметил я. — И не занимают мою кровать.
Ева замолчала, снова уставившись на мою грудь. В столовой стало тихо, слышно было только тиканье часов.
Я молча наблюдал за тем, как Ева пытается отодвинуть тарелку с завтраком ,которую я велел приготовить специально для неё. Она хотела только кофе, но я знал, что её организму нужна энергия после вчерашнего стресса.
— Ешь, Ева, — произнес я спокойным тоном, который не терпит возражений. — Тебе нужны силы. У тебя сегодня длинный день.
— Я сама решу, когда мне нужны силы, Герман, — она сжала вилку так, что побелели костяшки пальцев. — Перестань отдавать приказы за этим столом. Я не одна из твоих секретарш.
Я лениво скользнул взглядом по её телу, скрытому под моей рубашки.Она выглядела такой хрупкой, но в глазах полыхал пожар.
— Пока ты находишься под моей крышей, я отвечаю за твое состояние. И если я говорю, что ты должна поесть, значит, ты берешь ложку и ешь. Твоё упрямство сейчас неуместно.
— Моё упрямство — это единственное, что у меня осталось! — она вскочила, и её грудь тяжело вздымалась от негодования. — Ты запер меня здесь, ты забрал мои вещи, ты даже решаешь, когда мне завтракать! Ты думаешь, что если ты такой большой, сильный и пахнешь как бог, то я буду падать тебе в ножки? Твой запах и твои мышцы не делают тебя моим хозяином!
Я усмехнулся, не сводя с неё глаз. Её ярость была прекрасна. Она ерзала на стуле, её попа едва касалась края сиденья, она была готова сорваться с места и убежать, но я удерживал её одним лишь взглядом.
— Ты слишком много кричишь, белочка. Твои слова залетают в одно ухо и вылетают в другое. Ты просто шумишь, как рассерженный ребенок.
Ева вдруг замолчала. Её лицо побледнело, а губы плотно сжались. Она медленно вытянула телефон из кармана, и в её движениях появилось что-то пугающе сосредоточенное.
— Значит, мои слова для тебя — шум? — тихо спросила она. — Ты не воспринимаешь меня всерьез, потому что я говорю это эмоционально?
Она начала быстро печатать. Я ждал, что она покажет мне какую-то глупую картинку но она сделала кое-что похуже. Она положила телефон на стол между нами и нажала на воспроизведение.
Из динамика раздался ледяной, синтетический голос. Без единой эмоции, на безупречном немецком он произнес:
— Ich hasse dich, von Berg.
(я ненавижу тебя фон Берг)
Эта механическая фраза прозвучала в тишине столовой как пощечина. В ней не было девичьей истерики, не было дрожи. Только сухой факт на моем родном языке.
Я замер, глядя на экран.
— Так тебе понятнее? — она посмотрела на меня сверху вниз, и в её глазах не было ни капли страха. — Теперь это звучит достаточно серьезно для твоего немецкого слуха? Никакого шума, Герман. Только правда.
— Решила, что на родном языке мне будет понятнее? — я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри закипает смех.
— Именно, — она дерзко вскинула подбородок. — Чтобы у тебя не было оправданий, что ты что-то недопонял из-за трудностей перевода.
Я покачал головой. Эта девчонка была невыносима.
— Твой робот говорит без акцента, Ева. Но в его голосе нет и доли той страсти, с которой ты кричала на меня ночью. Потренируйся еще.
Она фыркнула и, чтобы скрыть смущение, снова уставилась на моё плечо. Прямо над ключицей, уходя под лопатку, красовался черный ворон с распростертыми крыльями.
— Странно всё это, — пробормотала она, уже без прежней злости. — Ты весь в этих рисунках. Знаешь... а я ведь в детстве тоже хотела татуировки. Только я боялась боли до чертиков. До пуль в висках боялась.
Я удивленно приподнял бровь.
— Ты? И что же ты хотела набить? Сердечный пульс как у всех?
— Смейся-смейся, — она закатила глаза. — Я просто рисовала на стенах в своей комнате. Всё, что хотела видеть на себе, я переносила на обои. Там были строчки из моих любимых песен, символы значки из фильмов или мультфильмов в которых я смотрела
какие-то нелепые надписи, узоры... вся моя стена была одной большой татуировкой.
Она вдруг замолчала, внимательно рассматривая четкие линии ворона на моей коже, и на её губах появилась странная, облегченная улыбка.
— И знаешь что? Сейчас, глядя на твоего ворона, я так рада, что была трусихой. Если бы я набила на себя всё то, что рисовала на тех стенах... Господи, это выглядело бы так кринжово.
Я на секунду замер. Слово было мне знакомо, но в её устах оно прозвучало как-то особенно забавно.
— Кринжово? — я повторил это медленно, пробуя звук на вкус. — Это из того же словаря, где «вайб» и «чекать»?
Ева прыснула от смеха, прикрывая рот ладошкой.
— Ну да! Это значит... ну, когда за кого-то очень стыдно. Не прикольно. Когда смотришь и думаешь: «Боже, зачем я это сделал?». Вот мои рисунки на стенах были именно такими. Полный кринж.
Я не выдержал и рассмеялся в голос. Настоящим, глубоким смехом, от которого, кажется, даже стаканы на столе зазвенели.
— Значит, я должен быть благодарен твоей боязни боли? Иначе мне пришлось бы лицезреть «кринжовых» цитат на твоем теле?
— Эй! — она в шутку замахнулась на меня салфеткой. — Зато твои татуировки... они другие. Они как будто настоящие. Как будто этот ворон сейчас взлетит.
— Он не взлетит, Ева, — я вдруг стал серьезным, перехватывая её взгляд. — Он здесь, чтобы охранять то, что внутри.
— Слушай, Герман, — она вдруг подняла на меня взгляд, — а ты вообще умеешь... просто жить? Ну, знаешь, смотреть тупые видео с котами, есть чипсы в кровати, или ты даже спишь по уставу, вытянувшись во фрунт?
Я усмехнулся, отпивая кофе.
— Видео с котами? Моё время стоит слишком дорого, чтобы тратить его на животных, которые даже не приносят прибыли. И нет, Ева, я не ем в кровати. У каждой вещи есть своё место. Еда — на кухне, сон — в спальне.
— Боже, ты такой нудный! — она закатила глаза. — Ты хоть раз в жизни делал что-то импульсивное? Просто так? Например, сорваться в другой город среди ночи, потому что там вкусно готовят кофе?
— Однажды я купил завод в Бразилии только потому, что владелец нагрубил моему секретарю, — спокойно ответил я. — Это было довольно импульсивно.
Ева застыла с открытым ртом, а потом звонко рассмеялась.
— Это не импульсивность, это мания величия, фон Берг! Я говорю о человеческих вещах. Ты хоть раз гулял под дождем без зонта?
Я посмотрел на свои руки, на шрамы, скрытые под татуировками.
— Под дождем без зонта обычно гуляют те, у кого нет денег на такси или те, кто хочет заболеть. Я предпочитаю комфорт. Но если ты намекаешь на романтику... — я сделал паузу, поймав её взгляд, — то моё представление о ней сильно отличается от твоего. Для меня романтика — это когда я точно знаю, что моя женщина в безопасности, и никто не смеет на неё даже косо взглянуть. Остальное — мишура.
— «Моя женщина», — передразнила она, хотя я заметил, как её щеки снова порозовели. — Ты так часто это говоришь, как будто я — твоя собственность. Тебе не кажется, что это... ну, немного старомодно? Сейчас двадцать шестой год на дворе, Герман. Женщины сами выбирают, чьими им быть.
— Мир меняется, Ева, но инстинкты остаются прежними, — я подался вперед, нависая над столом. — Ты можешь называть это «старомодным», но когда тебе было страшно в офисе, ты не искала «современного равенства». Ты искала того, кто решит твою проблему. И ты нашла меня.
Ева замолчала, задумчиво ковыряя край скатерти.
— Иногда ты говоришь правильные вещи, и это бесит больше всего, — тихо призналась она. — Но ты слишком сложный. В твоей голове столько этажей и потайных дверей, что я боюсь там заблудиться.
Я наблюдал за тем, как она методично расправляется с помидорами, игнорируя белок, и чувствовал странное удовлетворение. Мой дом, всегда стерильный и тихий, как операционная, вдруг наполнился звуками её ворчания и звоном вилки о фарфор. Это было... правильно.
— Если ты так же придирчиво будешь выбирать себе мужа, Ева, ты рискуешь остаться одна, — я откинулся на спинку стула, позволяя себе лениво рассматривать её.
Она вскинула голову, и в её глазах вспыхнул знакомый огонек вызова.
— Об этом ты можешь не волноваться, Герман фон Берг, — она отложила вилку и самодовольно сложила руки на груди. — Я уже давно в своих мыслях всё распланировала. Я точно знаю, какой мужчина мне нужен. И поверь, в моем списке нет пунктов «быть немцем» или «красть чужие чемоданы».
Я прищурился, забавляясь.
— И каков же он? Твой «идеальный» смертный?
Ева мечтательно уставилась в потолок, явно наслаждаясь моментом.
— Ну, во-первых, он должен быть взрослым. Не по возрасту, а по духу. Чтобы я чувствовала, что за ним — как за стеной. Он должен быть очень сильным, чтобы мог защитить меня от всего мира, даже если я буду брыкаться. — Она начала загибать пальцы. — Он должен быть немного молчаливым, серьезным, с таким тяжелым взглядом, от которого у всех остальных подгибаются колени, а мне бы становилось спокойно. У него наверняка будут широкие плечи, огромные ладони и... ну, может, парочка татуировок, которые что-то значат.
Я слушал её, и моя ухмылка становилась всё шире. Она описывала меня. Каждую деталь, каждый штрих. Она рисовала мой портрет, сама того не осознавая.
— И самое главное, — продолжала она, — он должен быть властным. Чтобы все его слушались, но со мной он бы...
Она внезапно осеклась. Её взгляд скользнул по моим плечам, задержался на вороне, перешел на мои руки, лежащие на столе, и наконец встретился с моим взглядом. В столовой стало так тихо, что я слышал, как участилось её дыхание. До неё наконец дошло.
Она только что вслух признала, что её идеал — это мужчина, сидящий прямо перед ней. контролирующий каждый её вдох.
Щеки Евы вспыхнули пунцовым. Она судорожно открыла рот, пытаясь спасти положение.
— Но... но это вообще не про тебя! — выпалила она, слишком громко и быстро. — Даже не надейся и не волнуйся, фон Берг! Ты под эти пункты вообще не подходишь. Мой идеал — он... он добрый! Наверное. Иногда.
Я не выдержал. Глубокий, хриплый смех вырвался из моей груди. Я подался вперед, нависая над столом, чувствуя, как моё присутствие снова подавляет её, заставляет её вжиматься в стул.
— Добрый, значит? — я медленно перевел взгляд на её дрожащие губы. — Детка, ты только что описала мужчину, который будет владеть тобой так же безжалостно, как я. Ты ищешь клетку, Ева. Крепкую, надежную клетку из стали. И ты её уже нашла.
— Ничего я не нашла! — она схватила свой телефон, явно пытаясь спрятаться за ним. — Ты — это ошибка системы. Кринж в чистом виде!
— Опять это слово, — я покачал головой, всё еще улыбаясь. — Ты так стараешься меня убедить в своей ненависти, что используешь для этого даже робота-переводчика. Но твои глаза, Ева... они говорят на другом языке. На очень понятном немецком языке.
Я не сводил с неё глаз, смакуя её замешательство. Она выглядела так, будто её поймали на краже, и это было чертовски забавно.
— Так значит, твой идеал — это мужчина с тяжелым взглядом и татуировками? — я медленно провел ладонью по своему плечу, прямо по крылу ворона. — Какое интересное совпадение, Ева. Ты уверена, что не подсматривала в моё зеркало, когда составляла этот список?
Ева с силой вонзила вилку в последний кусок помидора, будто хотела его убить.
— Я уверена, что у тебя слишком раздутое эго, Герман! Ты слышишь только то, что хочешь. Я сказала «сильный», а не «самовлюбленный манипулятор». Это разные вещи. Мой идеал — он... он бы уважал моё мнение! Он бы не запирал меня в спальне и не врал бы про чемоданы!
— О, он бы врал, — перебил я её, понизив голос до опасного полушепота. — Если бы он был по-настоящему сильным и если бы он по-настоящему хотел тебя удержать, он бы сделал всё, чтобы ты не сделала ни шага назад. Сильный мужчина не спрашивает разрешения на спасение, Ева. Он просто берет и спасает. И если для этого нужно спрятать твой розовый хлам — он это сделает.
Ева фыркнула, откидывая волосы назад. Её щеки всё еще горели.
— Ты просто оправдываешь свою диктатуру. Знаешь, в моем мире это называется токсичностью. А ты... ты просто древний экспонат. Немецкий медведь из прошлого века.
— Медведь? — я приподнял бровь, и на моих губах снова заиграла усмешка. — Сначала ворон, теперь медведь. Ты определись с зоопарком, детка.
Я встал из-за стола, нарочно медленно, давая ей возможность снова рассмотреть мой торс. Я видел, как её зрачки расширились. Она злилась, но её тело выдавало её с потрохами — она не могла оторвать взгляд от моих мышц.
— И всё же, — продолжал я, обходя стол и останавливаясь прямо за её спиной. — Почему ты так боишься признать, что я тебе нравлюсь? Твой робот-переводчик может орать о ненависти сколько угодно, но ты сейчас сидишь в моей футболке, ешь мой завтрак и описываешь меня как мужчину своей мечты.
Я наклонился к её уху, почти касаясь губами её кожи. Запах персика стал невыносимым.
— Тебе просто страшно, что твой «идеал» оказался реальностью. И эта реальность сейчас стоит у тебя за спиной.
Ева резко развернулась на стуле, оказавшись лицом к лицу с моей грудью. Она вскинула голову, её дыхание стало частым и прерывистым.
— Знаешь, чего я боюсь на самом деле? — выпалила она, глядя мне прямо в глаза. — Того, что ты действительно думаешь, будто ты — венец творения. Ты такой самоуверенный, Герман! Ты думаешь, что если ты выкупил долги, то ты выкупил и мои мысли? Нет. Мой идеальный мужчина был бы... — она замялась, подбирая слова. — Он был бы теплым. А ты — ледяной.
Я усмехнулся и накрыл её маленькие ладони своими огромными руками, прижимая их к столу.
— Ледяной? — я взял её руку и приложил к своей груди, прямо там, где под кожей бешено колотилось сердце. — Почувствуй. Это похоже на лед, Ева?
Она замерла. Её пальцы впились в мою кожу, и я почувствовал, как по её телу прошла дрожь. В столовой стало так жарко, что, казалось, воздух вот-вот вспыхнет. Она смотрела на мою татуировку, на то, как её маленькая рука теряется на моей груди.
— У тебя... сердце слишком быстро бьется, — прошептала она, теряя всю свою наглость. — Это от кофе?
— Это от тебя, маленькая истеричка, — честно ответил я, глядя в её огромные глаза. — Ты сводишь меня с ума своим ворчанием про белок и своими дурацкими терминами вроде «кринжа». Ты — хаос, который я пытаюсь упорядочить, но, кажется, я сам начинаю в нем тонуть.
Ева вдруг резко выдернула руку и вскочила, опрокинув стул.
— Всё! Хватит! Я... я иду собираться! Ты невыносим! Твой немецкий, твои татуировки, твои разговоры — это один большой... большой...
— Кринж? — подсказал я.
— Да! Именно! — она бросилась к дверям, но на пороге обернулась. — И не смей больше целовать мне руки, пока я сплю! Я всё чувствовала, Герман! Всё!
Она исчезла в коридоре, а я остался стоять, оглушенный её признанием.
«Она чувствовала. Она не спала... или проснулась от поцелуя и промолчала. Маленькая хитрая ведьма».
Я посмотрел на свои ладони. Они до сих пор горели от её прикосновения.
— Verdammt (Проклятье), — выдохнул я, закрывая глаза. — Если она не уедет через пять минут, я действительно запру её здесь навсегда. И на этот раз мне будет плевать на её «идеалы».
Я подошел к окну и увидел черную машину, заезжающую во двор. Пора. Пора отпустить её, пока я окончательно не потерял контроль. Но я знал одно: куда бы она ни пошла, в её голове теперь будет звучать мой голос. На немецком, на английском — неважно. Она уже в моей ловушке.