Глава 12
Вставьте звёздочки пожалуйста ⭐️
Мир вокруг меня перестал существовать в ту секунду, когда я услышала гудки. Я продолжала стоять на балконе, прижимая погасший телефон к уху, и мне казалось, что я сама превратилась в камень.
В голове эхом звенел его голос. Тот самый вязкий, пропитанный дешевым алкоголем и ложью.
— Ева, доченька, — просил он, и я чувствовала, как он улыбается там, на другом конце провода. — Мне просто нужно немного денег. Твоя мать вчера опять „случайно" упала с лестницы. Ты же не хочешь, чтобы следующая ступенька стала для неё последней? Ты же там с богачом крутишься, вытряси из него.
«Случайно упала». Я знала, что это значит. Это значило, что он опять пил, опять требовал деньги, которые она прятала на еду, и опять бил её. Бил мою маму, единственного человека, которого я любила больше жизни.
Я задыхалась. Воздуха Лос-Анджелеса вдруг стало мало. В груди разливалась черная, липкая пустота, которая засасывала всё: и этот бал, и это чертово платье, и Германа с его дурацким контролем. Всё это было таким фальшивым, таким мелким по сравнению с тем адом, в котором сейчас жила моя семья.
Я загадывала это на каждый Новый год. Десять лет подряд. Я верила, что если я буду учиться на одни пятерки, если буду тихой и послушной, он перестанет. Он просто перестанет пить и бить. Но чудо не случилось. Я выросла, уехала на другой конец света, а ничего не изменилось. Он никогда не изменится.
Я медленно опустила руку с телефоном. И только тогда поняла, что по моим щекам, по этому алебастровому шелку, катятся слезы. Одна за другой. Они были солеными, горькими, и я не могла их остановить. Я не всхлипывала. Я просто плакала — беззвучно, как побитый щенок, который больше не может скулить.
— Ева... — тихий голос Германа заставил меня вздрогнуть.
Я резко обернулась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Черт, он видел. Он видел мою слабость.
— Уходи, — выдохнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Что ты здесь делаешь?! Я попыталась проскочить мимо него в зал, но он перехватил мое запястье. Его пальцы, здоровенные и горячие, сжались на моей коже, и я почувствовала, как по мне пробежал электрический разряд.
— Отпусти! — я дернулась, но его хватка была железной. — Я ненавижу тебя! Ненавижу контроль! Ненавижу твои деньги! Вы все одинаковые... вы чудовища!
Я замахнулась, чтобы ударить его в грудь, но он перехватил вторую руку. Мы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. В его глазах полыхала ярость, но в глубине было что-то еще. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание.
— Посмотри на меня, — приказал он, наклоняясь к самому моему лицу. — Посмотри и скажи, что ты видишь. Чудовище? Пусть так. Но я — то чудовище, которое не позволит никому другому прикасаться к тебе. Плачь. Ори. Можешь даже ударить еще раз. Но ты никуда не пойдешь в таком состоянии.
Его слова были грубыми, но в них была какая-то странная, удушающая нежность. Моя «мертвая хватка» на его рубашке никуда не делась — я отталкивала его и одновременно молила не отпускать. Мир вокруг меня перестал существовать в ту секунду, когда я услышала гудки. Я продолжала стоять на балконе, глядя в темноту, а в голове эхом звенел голос отца. «Случайно упала с лестницы». Я знала, что за этим стоит. Пьяный угар, ярость и его бесконечная жажда денег.
Я должна была ненавидеть этот вечер, это платье, этот город. Но больше всего я ненавидела собственную беспомощность.
Я зашла в уборную, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Зеркало отразило незнакомку: размазанная тушь, лихорадочный блеск в глазах и бледность, которую не скрыли бы никакие румяна. Я судорожно включила холодную воду, пытаясь смыть с себя этот липкий ужас.
— Тебе нужно глубоко дышать, милая. Это помогает.
Я вздрогнула и обернулась. У окна стояла Кристина, мама Германа. Она выглядела безупречно, но в её взгляде не было той светской холодности, которой я так боялась. Она подошла ближе и протянула мне белоснежный платок.
— Спасибо... — я прижала ткань к глазам.
— Мой сын бывает невыносим, — мягко произнесла она, глядя на мое отражение. — Он привык, что мир вращается вокруг него. Но я вижу, что ты расстроена не из-за его выходок. Что-то случилось дома?
Я молчала. Я не могла сказать правду. Не могла признаться этой женщине, чей мир пахнет дорогим парфюмом, что мой мир пахнет дешевым виски и страхом. От её доброты в груди стало еще теснее. Вот она — та самая теплота матери, которой я была лишена все эти годы. Она не требовала отчета, она просто стояла рядом, даря свое спокойствие.
— Вы удивительная пара, — Кристина тепло улыбнулась. — Я давно не видела Германа таким... живым. Если вы будете вместе, это будет именно то, о чем я мечтала для него.
Я не выдержала и слабо усмехнулась сквозь слезы.
— Вместе? Я его ненавижу, Кристина. Он — самый высокомерный человек, которого я встречала.
— О, дорогая, — она легонько коснулась моего плеча, и её глаза лучились мудростью. — От ненависти до любви всего один шаг. А Герман... он просто не знает, как показать, что ты ему небезразлична, не разрушив при этом свой стеклянный замок.
Мы ехали по ночному шоссе. В салоне джипа пахло кожей и каким-то древесным парфюмом Германа. Я сидела, вжавшись в кресло, и чувствовала, как ноги буквально горят. Колючая, пульсирующая боль от шпилек поднималась выше к икрам. Я не выдержала, наклонилась и скинула туфли прямо на коврик.
Я подтянула ноги к себе, обхватив колени руками. Мне было всё равно, как это выглядит. Я просто хотела спрятаться. Герман молча, не глядя на меня, протянул руку. Его ладонь легла на мою щиколотку, намереваясь переложить мои ноги к себе.
— Нет! — я резко дернулась и ударила его пяткой по колену. — Убери руки, Герман. Мне не нужна твоя жалость.
Он даже не поморщился, хотя удар был ощутимым. Он просто дождался, пока я замру, и снова перехватил мою ногу. На этот раз его хватка была мягче, но еще увереннее. Он одним движением устроил мои ступни у себя на бедрах.
— Это не жалость, Ева. Это здравый смысл, — его голос был ровным, без привычной издевки. — Если ты завтра не сможешь ходить, кто будет портить мне утро своими колкостями?
Я снова попыталась лягнуть его, но Герман просто накрыл мои пальцы своей широкой ладонью, слегка сжав их. Тепло его тела мгновенно просочилось сквозь мою кожу. Он начал медленно разминать подушечки моих стоп. Его пальцы двигались плавно, он аккуратно нажимал на точки, где боль была самой острой, выгоняя напряжение.
Я замерла. Сопротивляться больше не хотелось. Я просто откинула голову на подголовник и закрыла глаза, чувствуя, как его рука поднимается выше, согревая затекшие икры.
— Твоя мама... — тихо произнесла я, глядя на мелькающие огни фонарей. — Она совсем другая. Она видит людей насквозь.
— Она профессионал в том, чтобы заставлять людей чувствовать себя лучше, чем они есть на самом деле, — отозвался он. — Что она тебе наплела?
— Сказала, что мы были бы красивой парой. Представляешь?
Герман на мгновение замолчал. Его большой палец медленно прочертил линию по моему своду стопы, вызывая невольную дрожь.
— И что ты ей ответила? Что я — чудовище из твоих кошмаров?
— Что я тебя ненавижу, — я приоткрыла один глаз и посмотрела на его профиль. — А она просто улыбнулась. Как будто знает какой-то секрет, который мне не по душе.
Герман наконец повернул голову ко мне. В полумраке салона его взгляд был странным — в нем не было льда, только какая-то тяжелая, невысказанная мысль.
— У ненависти и любви один и тот же пульс, Ева. Разница только в том, как ты выбираешь задыхаться.
Он снова перевел взгляд на дорогу, не убирая руки с моей ноги.
— Почему ты не спросишь, кто звонил? — прошептала я, когда мы уже сворачивали к его дому.
— Потому что сейчас ты об этом не расскажешь. А я не хочу, чтобы ты снова начала биться в этой машине, как птица в клетке.
Я промолчала, удивляясь тому, как точно он почувствовал мое состояние. Впервые его контроль не ощущался как цепь. Впервые мне просто хотелось, чтобы эта поездка не заканчивалась. Тишина в машине была густой, но уже не давящей. Я чувствовала, как теплые пальцы Германа медленно проходят по моей лодыжке, и это ощущение убаюкивало.
— Слушай, — нарушила я тишину, глядя на то то, как огни города отражаются в его часах. — А ты в детстве кем хотел быть? Только не говори, что сразу мечтал о костюме и кресле босса.
Герман усмехнулся, и я увидела, как в уголке его губ промелькнула тень настоящей, не «деловой» улыбки.
— Археологом. Хотел копаться в пыли и искать кости динозавров где-нибудь в пустыне Гоби. Там тише, чем в совете директоров.
— Динозавры? — я не сдержала смешка, и это был первый честный звук, сорвавшийся с моих губ за весь вечер. — Представляю тебя с кисточкой над куском окаменелости. Ты бы, наверное, и тираннозавру указывал, как ему правильно лежать.
— Скорее всего, — согласился он, чуть сильнее нажав на центр моей стопы. — А ты? Только не говори, что мечтала редактировать мои дурацкие отчеты.
— Я хотела писать сказки. Но в моих сказках принцессы не ждали принцев. Они строили свои замки и заводили драконов для охраны, чтобы никто не лез с советами.
— Похоже на тебя, — Герман на мгновение перевел взгляд на меня. — Ты и сейчас пытаешься построить замок из песка, пока вокруг бушует шторм.
— Все мы из чего-то строим, Герман. Кто-то из песка, кто-то из льда, как ты. Скажи... тебе когда-нибудь бывает просто... скучно? От того, что у тебя есть всё, что можно купить?
Он замолчал на минуту. Его рука переместилась к моей икре, разминая затекшую мышцу длинными, уверенными движениями.
— Скука — это привилегия тех, кому нечего терять, Ева. Когда ты на вершине, ты не скучаешь. Ты просто ждешь, когда кто-нибудь подпилит ножки твоего трона. Это держит в тонусе лучше любого кофе.
— Странная жизнь, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Вечно ждать удара в спину.
— А вечно ждать звонка, который разрушит твой день — лучше? — он спросил это тихо, без издевки, просто констатируя факт.
Я вздрогнула, но не отняла ногу.
— Нет. Не лучше. Но в моем мире хотя бы понятно, кто враг. А в твоем — враги улыбаются тебе и жмут руку.
— В моем мире тоже всё понятно, — Герман плавно повернул руль, обгоняя случайную машину. — Враги — это те, кто хочет забрать моё. Друзья — это те, кому я еще не успел помешать. А ты...
Он осекся, и я затаила дыхание.
— А я? — подтолкнула я его.
— А ты — та самая переменная в уравнении, которую я никак не могу вычислить, — он снова сжал мою ногу, и в этом жесте было что-то собственническое, но при этом оберегающее. — Скажи, белочка, если бы у тебя был миллион долларов и один свободный день, куда бы ты поехала?
— В Прованс, — ответила я, не задумываясь. — Там много лаванды. Говорят, её запах помогает забыть всё плохое. Я бы просто сидела на террасе, ела горячий круассан и смотрела на фиолетовые поля. И чтобы никакого шума. Никаких телефонов.
— Лаванда... — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Запомню. Хотя круассаны ты бы всё равно сожгла, я в этом уверен.
— Эй! — я слабо пихнула его ногой в бедро, но он перехватил мою пятку и вернул на место. — Между прочим, я могу быть очень аккуратной, когда захочу.
— Я заметил, — Герман накрыл мою стопу своей ладонью, полностью согревая её. — Особенно когда пытаешься прожечь во мне дыру своим взглядом. Спи, Ева. До дома еще двадцать минут.
Я закрыла глаза. Гул шин по асфальту, тепло его рук и этот странный, ни к чему не обязывающий разговор... В этот момент мне казалось, что мы — просто два человека в машине, а не «босс» и его «проблема». И это было самое милое и дикое ощущение за весь этот сумасшедший вечер.