Глава 10
До того как прочитайте главу пожалуйста ставьте звёздочки⭐️ чтобы книжка стала более известной
Мои руки всё еще дрожали, когда матовый зверь Германа Эмилиевича затормозил у высокого здания из стекла и бетона. Это не был наш офис. Это вообще не было похоже на людное место.
— Выходи, белочка, — его голос прозвучал как приказ. — Мне нужно забрать кое-какие документы и сменить этот пропахший твоим адреналином пиджак. Звук закрывающейся двери гардеробной за Германом Эмилиевичем прозвучал для меня как щелчок клетки. Я осталась одна в его кабинете. Здесь всё было пропитано им: тяжелым ароматом дорогого табака, кожей и чем-то острым, холодным, как свежий металл.
В сумке затрясся телефон. Тетя Ксения. Я похолодела. Если я не отвечу с первого раза, она решит, что меня похитили инопланетяне, и вызовет МЧС.
— Да, теть Ксень? — прошептала я, косясь на закрытую дверь гардеробной.
— Евочка! Ну слава богу, живая! — голос тети из динамика был таким громким, что, казалось, даже шторы в кабинете Германа дрогнули. — Ты там как? Ничего еще не снесла в этом офисе? Я сегодня сон видела: ты идешь с подносом, а на нем — китайская ваза династии какой-то там... и ты как полетишь!
— Теть, всё хорошо, я сижу на диване... — я прикрыла динамик рукой, чувствуя, как лицо начинает гореть.
— Сидит она! Знаю я, как ты сидишь. Ты и сидя можешь стул сломать, — Ксения тепло рассмеялась. — Слушай, я чего звоню. Ты чемодан-то открыла? Я тебе туда в боковой карман положила заговоренный мешочек с солью от сглаза. И еще... Ева, ты только не паникуй, но я туда твои детские колготки с начесом запихнула, ну те, с уточками на коленках. В Питере же холодно, просквозит еще!
Я зажмурилась, представляя, как Герман открывает «украденный» чемодан и находит там уточек на коленках. Мой авторитет в его глазах только что пробил дно и ушел в подвал.
— Теть Ксень, какие уточки? Мне двадцать лет! — прошипела я в трубку.
— Хоть тридцать! Для радикулита ты всегда ребенок. И смотри мне там, под ноги гляди! Если увидишь высокого мужчину в дорогом костюме — обходи за три метра. А то врежешься, собьешь его с ног, потом в жизни не расплатимся!
В этот момент дверь гардеробной щелкнула. Я замерла.
— Всё, тетя, я... я на совещании! — я быстро нажала на «отбой», чувствуя, как пульс стучит в висках.
Я обернулась и увидела Германа. Он стоял, прислонившись к косяку, и медленно закатывал рукава рубашки. Его глаза подозрительно блестели.
— Значит, колготки с уточками? — его голос был опасно низким, но в углах губ затаилась усмешка. — И мешочек с солью? Надеюсь, это не против меня, белочка?
Я хотела провалиться сквозь землю. Прямо здесь. В его дорогущий ковер.
Герман вышел, небрежно застегивая пуговицы на манжетах белоснежной рубашки. Он не надел пиджак. Тонкая ткань рубашки была натянута на его широких плечах, подчеркивая каждый мускул. Но мой взгляд приковало другое. Его предплечья.
Они были открыты. Темные, хищные узоры татуировок переплетались с тонкими, едва заметными белыми нитями шрамов. Один из них, рваный и старый, уходил глубоко под рукав. Я невольно подалась вперед, рассматривая этот рисунок боли и силы. Мои брови непроизвольно поползли вверх, а во рту стало сухо. Это было красиво и пугающе одновременно. Я задавалась вопросом: через что он прошел, чтобы получить такие отметины?
Я так увлеклась изучением его кожи, что не заметила, как он оказался в шаге от меня. Его присутствие обрушилось на меня лавиной.
Он медленно сократил дистанцию, пока я не почувствовала жар, исходящий от него. Он наклонился так низко, что его лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Я видела каждую темную исконку в его глазах.
— Можешь подойти ближе и коснуться, если тебе так любопытно, Ева, — его голос стал низким, вибрирующим где-то у меня в груди. — Но предупреждаю: те, кто пытаются изучить мои шрамы, обычно получают свои собственные.
Я почувствовала, как мои щеки заливает густой румянец. Я хотела что-то дерзко ответить, вскинуть подбородок, но тело меня не слушалось. Я попыталась резко подняться, чтобы разорвать эту интимную близость, но мои ноги, словно ватные, подвели меня. Каблук зацепился за край массивной ножки стола.
Я охнула, теряя равновесие, и зажмурилась, ожидая удара. Но вместо холодного пола я почувствовала стальную хватку. инстинкт самосохранения сработал быстрее мозга.
Вместо того чтобы изящно приземлиться, я, как утопающий, вцепилась в Германа Эмилиевича мертвой хваткой. Мои пальцы судорожно сомкнулись на его широких плечах, сминая идеально отглаженную ткань рубашки. В какой-то момент, теряя равновесие окончательно, я практически повисла у него на шее, обхватив её руками так сильно, будто от этого зависела моя жизнь.
Моё лицо уткнулось в изгиб его шеи, и я на секунду зажмурилась, вдыхая его запах — смесь можжевельника, дорогого табака и чего-то опасно-мужского.
Я чувствовала под своими ладонями перекат его мышц. Одной рукой я вцепилась в его предплечье, прямо поверх тех самых татуировок, ощущая их рельеф кожей. Я сжимала его так крепко, что, кажется, мои ногти впились в его бицепс сквозь рукав.
Герман не шелохнулся. Он стоял как скала, приняв мой вес на себя, и лишь его пальцы жестко перехватили меня за талию, не давая соскользнуть ниже.
— Белочка, — его голос, прозвучавший прямо у моего виска, заставил меня вздрогнуть. — Если ты хотела обнять меня настолько сильно, могла бы просто попросить. Необязательно было пытаться меня задушить.
Я медленно открыла один глаз. Мои руки всё еще судорожно сжимали его плечи, а пальцы буквально вросли в его шею. Я выглядела как маленькая коала, которая вцепилась в дерево во время шторма.
— Я... я не пыталась... — выдохнула я, чувствуя, как жар заливает не только щеки, но и шею.
— Правда? — он чуть склонил голову, и его губы оказались в опасной близости от моего уха. — Тогда почему ты до сих пор не отпускаешь меня, Ева? Твоя хватка... впечатляет. Ты так боишься упасть или просто боишься меня отпустить?
Я осознала, что всё еще держу его так, будто мы в эпицентре землетрясения. Мои брови взметнулись вверх от осознания собственной наглости. Я начала медленно разжимать пальцы, чувствуя, как под ними расправляется смятая ткань его дорогущей рубашки.
— Извините, — пропищала я, пытаясь отодвинуться, но его рука на моей талии лишь сильнее прижала меня к его твердому животу. — Я просто... потеряла равновесие.
— Ты потеряла его еще в аэропорту, девочка, — усмехнулся он, глядя мне прямо в глаза. — А теперь ты потеряла право на дистанцию. Раз ты так крепко за меня держишься — привыкай. Тебе придется делать это часто, если не хочешь разбиться. Он отпустил меня так же резко, как и схватил. Подойдя к столу, он бросил на него черный пакет.
— Завтра в семь ты должна стоять у моего подъезда в этом платье. Ты — мой живой аксессуар на завтрашнем вечере. Твоя задача проста: молчать, улыбаться и не упасть лицом в торт.
Я заглянула в пакет. Там лежало нечто из шелка с таким шлейфом, в котором я могла бы запутаться трижды, и шпильки, на которых только камикадзе могли бы стоять прямо.
— Но Герман Эмилиевич, я не могу...
— Ты сделаешь всё, что я скажу, девочка, — он посмотрел на меня своим ледяным взглядом, в котором плясали черти. — Или мне стоит выставить тебе счет за мой чемодан прямо сейчас?
Я прикусила губу, чувствуя, как во мне закипает бессильная ярость и нечто еще более опасное. Я ненавидела его. Я ненавидела себя за то, что попалась. И больше всего я ненавидела то, что от его прозвища «детка» моё сердце предательски ускоряло бег.
— В семь, — процедила я сквозь зубы.
— Хорошая девочка. Иди домой. Потренируйся ходить... если это вообще возможно в твоем случае.