"Запретные сердца"

Гнев Генерала

Тюрьма, где содержался Уильям Блэквуд, находилась в двух часах езды от города — серое бетонное здание, окруженное колючей проволокой и вышками с охраной. Дилан приехал один — Риана отказалась ехать с ним, сказала, что не готова снова видеть человека, который когда-то называл себя ее отцом.

— Я справлюсь сам, — сказал он ей на прощание, стоя у порога их квартиры. — Не волнуйся.

— Я всегда волнуюсь, — ответила она, поправляя воротник его куртки. — Это мое право. Иди. Но будь осторожен.

Он поцеловал ее — коротко, но так, чтобы она почувствовала всю глубину его чувств — и уехал. Всю дорогу он думал о том, что скажет Уильяму. О том, как тот отреагирует. О том, чем закончится этот разговор.

Комната для свиданий была маленькой, с грязными стенами и запахом дезинфекции, который, казалось, въелся в каждую пору этого места. Уильям уже сидел за столом — бледный, похудевший, с седой щетиной, которая делала его похожим на старого, больного зверя. Но его глаза... глаза остались прежними. Холодными, цепкими, полными той самой решимости, которая когда-то позволяла ему строить империю на крови и лжи.

— Ты пришел, — сказал Уильям, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, словно он говорил из глубокого колодца.

— Я пришел поговорить, — ответил Дилан, садясь напротив. Он не стал тратить время на любезности — между ними никогда не было ничего, кроме войны. — О сделке.

— О какой сделке? — Уильям усмехнулся, и усмешка эта была горькой, как полынь. — Ты уже заключил сделку с моей дочерью. Теперь я в тюрьме, а вы — на свободе. Что еще тебе нужно?

— Ты сам выбрал эту дорогу, — сказал Дилан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Никто не заставлял тебя убивать, воровать, лгать. Ты сделал это по своей воле.

— Я защищал свою семью, — голос Уильяма стал жестче, в нем зазвенел металл. — Как и твой отец. Как и любой на моем месте. Вы, дети, никогда не поймете, через что мы прошли. Вы живете в мире, который мы построили для вас. И вы смеете нас судить?

— Мой отец в тюрьме, — напомнил Дилан. — Как и ты. И вы оба заслужили это. Ваш мир был построен на страдании других. И пришло время платить по счетам.

— Заслужили? — Уильям поднял голову, и в глазах его вспыхнула ярость — дикая, первобытная, как у раненого зверя. — Ты, мальчишка, который украл мою дочь, смеешь говорить мне о заслугах?

— Я не крал ее, — ответил Дилан спокойно, хотя внутри у него все кипело. — Она сама выбрала меня. Потому что я дал ей то, чего не мог дать ты — свободу, уважение и любовь.

— Она выбрала тебя, потому что ты обманул ее, — Уильям повысил голос, и охранник у двери сделал шаг вперед, готовый вмешаться. — Ты, как и твой отец, умеешь только разрушать. Вы оба — разрушители. Вы врываетесь в чужие жизни и оставляете после себя только пепел.

— Мы построили новую жизнь, — сказал Дилан. — Без лжи, без ненависти, без тебя. И эта жизнь будет лучше той, что вы нам уготовили.

Уильям замолчал. Он смотрел на Дилана долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Дилан раньше не замечал. Боль. Одиночество. Страх. Страх перед концом, который он чувствовал всем своим существом.

— Чего ты хочешь? — спросил Уильям наконец, и голос его прозвучал устало, почти смиренно.

— Чтобы ты оставил нас в покое, — ответил Дилан. — Прекрати апелляции, прекрати угрозы. Живи своей жизнью. А мы будем жить своей. И больше никогда не пересекаться.

— Ты просишь меня сдаться, — сказал Уильям.

— Я прошу тебя поступить правильно, — ответил Дилан. — Впервые в жизни. Сделай это ради Рианы. Ради того, что когда-то между вами было.

Уильям усмехнулся, но в усмешке этой не было прежней горечи. Только усталость.

— Ты наивен, — сказал он. — Как и твой отец. Думаешь, что правда всегда побеждает? Думаешь, что любовь спасет мир?

— Я знаю, что любовь спасла меня, — ответил Дилан. — И Риану. И это главное. Остальное — просто слова.

Они смотрели друг на друга — два врага, два человека, которых разделяло все: возраст, опыт, мировоззрение. Но в этот момент Дилан почувствовал, что между ними нет ненависти. Только усталость. Тяжелая, вековая усталость людей, которые слишком долго шли по неправильному пути.

— Хорошо, — сказал Уильям. — Я оставлю вас в покое. Но при одном условии.

— Каком?

— Риана должна прийти ко мне. Сама. Без тебя. И сказать то, что не сказала тогда.

— Что она не сказала?

— Что она прощает меня, — ответил Уильям, и в голосе его впервые прозвучало что-то, похожее на мольбу. — Или не прощает. Но она должна сказать это лично. Глядя мне в глаза. Я хочу увидеть ее. В последний раз.

Дилан задумался. Он знал, что эта просьба может разбить Риане сердце. Но он также знал, что без этого Уильям не отступит.

— Я передам, — сказал он. — Но не могу обещать, что она придет. Это ее решение.

— Я подожду, — ответил Уильям. — У меня есть время. Много времени.

Дилан встал.

— Прощай, Уильям.

— Прощай, Дилан. Береги ее.

Он вышел из комнаты для свиданий и направился к выходу. На улице его ждала машина, но он не спешил садиться. Он стоял у здания тюрьмы, смотрел на серое небо и думал о том, как много боли принесли эти люди — и как трудно ее простить.

Он вернулся домой поздно вечером. Риана встретила его на пороге, и по ее глазам он понял, что она ждала его, затаив дыхание.

— Ну что? — спросила она. — Он согласился?

— Согласился, — ответил Дилан, снимая куртку. — Но при одном условии.

— Каком?

— Он хочет, чтобы ты пришла к нему. Одна. И сказала, прощаешь ты его или нет.

Риана побледнела. Ее лицо стало белым, как мел.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не готова. Не сейчас.

— Я знаю, — ответил Дилан, обнимая ее. — Я сказал ему, что не могу обещать. Что это твое решение.

— Он не оставит нас в покое, если я не приду?

— Сказал, что подождет, — ответил Дилан. — У него есть время.

Риана замолчала. Она смотрела на свои руки, на кольцо, которое когда-то подарил ей Калеб — она так и не сняла его, хотя прошло столько времени. Оно было символом той жизни, которую она оставила позади.

— Я подумаю, — сказала она наконец. — Дай мне время.

— Конечно, — ответил Дилан. — Никто не торопит тебя. Я буду рядом. Что бы ты ни решила.

Он обнял ее, и они просидели так до полуночи — обнявшись, слушая, как за окном шумит город. Где-то вдалеке играла музыка, и Риане казалось, что она слышит в ней отголоски прошлого — того, что никогда не вернуть.

А на другой стороне города, в серой бетонной тюрьме, старик с седой щетиной сидел на своей койке и смотрел в стену. Он ждал. У него было много времени.