"Запретные сердца"

Тайна рождения

Ночь после разговора с Элеонорой Риана не спала.

Она лежала на диване, смотрела в потолок и переваривала информацию, которая обрушилась на нее, как лавина. Ее мать — не мать. Ее отец — не отец. Она — дочь художника, которого никогда не видела, и женщины, которую звали Изабель. Прошлое, которое она считала своим, рассыпалось на глазах, как карточный домик, оставляя после себя только пыль и вопросы.

— Ты как? — спросил Дилан, садясь рядом. Он принес ей чашку чая, но она даже не взглянула на нее.

— Не знаю, — ответила Риана. — Я чувствую себя... потерянной. Как будто меня не существует. Как будто я — чужой человек, который живет чужой жизнью.

— Ты не потеряна, — сказал он твердо. — Ты — это ты. Независимо от того, кто твои родители. Ты Риана. Та, кто играет на пианино, кто сражалась за нашу любовь, кто не сдалась, даже когда весь мир был против.

— Легко тебе говорить, — усмехнулась она с горечью. — Ты знаешь, кто ты. Ты — Пирс. Сын Артура. Твоя родословная — как прямая линия, уходящая в прошлое. А я... я даже фамилию не знаю. Я — никто.

— Твоя фамилия — Блэквуд, — напомнил Дилан. — По документам. Ты носишь это имя уже двадцать три года. Оно стало твоим, даже если изначально было чужим.

— По документам, — повторила она, и в голосе ее прозвучала такая тоска, что Дилан сжал ее руку сильнее. — Но не по крови. Не по правде.

— Какая разница? — он взял ее за руку и заглянул в глаза. — Кровь — это не главное. Главное — кто ты есть. А ты — Риана. Моя Риана. Женщина, которую я люблю больше жизни. И я люблю тебя не за фамилию и не за родословную. Я люблю тебя за то, кто ты внутри. За твою силу, за твою доброту, за то, как ты смотришь на мир.

Она посмотрела на него. В его глазах была любовь — чистая, настоящая, без условий. Такая, которая не требует доказательств и не ищет выгоды.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я тоже тебя люблю. Больше, чем могу выразить словами.

Он обнял ее, и они просидели так до утра — обнявшись, слушая, как за окном шумит город. Где-то вдалеке слышались сирены, смех, шаги — жизнь шла своим чередом, равнодушная к их боли. Но в этой маленькой квартире, в этом тесном объятии, было их убежище — место, где они могли быть собой.

На следующий день Риана решила найти информацию о своем биологическом отце — Джеймсе, художнике, который влюбил в себя Викторию Блэквуд. Ей нужно было знать. Нужно было прикоснуться к той части себя, которую у нее украли.

— С чего начнем? — спросил Дилан, открывая ноутбук.

— С интернета, — ответила Риана. — В наше время все оставляют следы. Где-то должна быть хоть какая-то информация.

Они искали несколько часов. Сначала ничего не находили — слишком много времени прошло, слишком мало информации сохранилось. Джеймс Монро был забыт, его имя упоминалось только в старых каталогах выставок, которые никто не оцифровал. Риана уже начала отчаиваться, когда Дилан наткнулся на старую статью в художественном журнале, пожелтевшей скане.

— Смотри, — сказал он, показывая экран. — «Джеймс Монро — забытый гений парижской богемы». Это статья из восемьдесят второго года.

— Монро? — переспросила Риана, и сердце ее забилось быстрее. — Его фамилия Монро?

— Похоже на то, — ответил Дилан. — Читай дальше. Здесь много интересного.

Они прочитали статью от корки до корки. В ней рассказывалось о художнике, который жил в Париже в 70-х годах, писал картины, которые никто не покупал, и умер от туберкулеза в возрасте тридцати двух лет. Он был беден, но талантлив. Его работы называли «слишком смелыми», «слишком странными», «слишком личными». При жизни он не получил признания, но после смерти его картины начали цениться.

— Он был беден, — сказала Риана. — И болен. Но он любил. И его любили.

— И его любили, — добавил Дилан. — Виктория рисковала всем ради него. Ради любви, которая длилась всего несколько лет.

— Значит, я похожа на него? — спросила Риана. — Талантом? Характером? Тем, как я смотрю на мир?

— Не знаю, — ответил Дилан. — Но ты можешь узнать.

— Как?

— Найти его картины, — сказал Дилан. — Посмотреть, что он писал. Может быть, ты увидишь в них себя.

Они начали искать картины Джеймса Монро. Оказалось, что большинство из них хранится в частных коллекциях — богатые люди скупали их после смерти художника, надеясь, что со временем они подорожают. Несколько работ были в музеях — в Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке.

— Это безнадежно, — сказала Риана. — Мы никогда не увидим их все. На это уйдут годы.

— Не отчаивайся, — ответил Дилан. — Я знаю одного человека, который может помочь.

— Кого?

— Маркуса, — сказал Дилан. — У него есть связи в мире искусства. Он сможет договориться о частном просмотре.

Они позвонили Маркусу, и тот пообещал помочь.

— Я найду эти картины, — сказал адвокат. — Но это займет время.

— У нас есть время, — ответила Риана. — Мы никуда не спешим.

Через две недели Маркус перезвонил.

— Я нашел одну картину, — сказал он. — Она висит в музее современного искусства в Париже. Я договорился о частном просмотре. Билеты уже у вас.

— В Париже? — переспросила Риана, и сердце ее забилось быстрее. — Мы должны поехать.

— Это далеко, — сказал Дилан. — И дорого.

— Мне все равно, — ответила Риана. — Я должна увидеть ее. Должна увидеть его. Хотя бы на холсте.

Они купили билеты и через два дня были в Париже.

Город встретил их дождем и запахом кофе.

Музей современного искусства находился в центре города, в старом здании с высокими потолками и мраморными полами. Риана и Дилан прошли в зал, где висела картина Джеймса Монро, и Риана замерла на пороге.

Она была небольшой — всего метр на метр. На ней был изображен закат над океаном — золотистый, теплый, почти живой. Краски переливались в свете софитов, и Риане казалось, что она видит не просто краски, а душу человека, который их смешивал.

— Это он, — прошептала она, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. — Я чувствую.

— Что ты чувствуешь? — спросил Дилан, стоя рядом.

— Что я знаю его, — ответила она. — Хотя никогда не видела. Я чувствую его боль, его радость, его любовь. Все это — на холсте.

Она стояла перед картиной, и слезы текли по ее щекам. Дилан обнял ее, не говоря ни слова. Он понимал, что сейчас не нужны слова.

— Ты похожа на него, — сказал он наконец. — Та же страсть. Тот же огонь. Я вижу это в твоих глазах.

— Ты прав, — ответила Риана, вытирая слезы. — Я — его дочь. Я чувствую это каждой клеткой.

Они пробыли в музее до закрытия. Риана не могла оторваться от картины — она смотрела на нее, и ей казалось, что Джеймс говорит с ней через краски и свет. Что он говорит ей: «Ты не одна. Я всегда с тобой».

— Мы приедем сюда снова, — сказал Дилан, когда они вышли на улицу. — Обязательно.

— Обязательно, — ответила Риана.

Они стояли под дождем, смотрели на огни Парижа и чувствовали, как прошлое отпускает. Как цепи, которые держали Риану годами, падают одна за другой.

Вернувшись в Нью-Йорк, Риана долго не могла уснуть. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о Джеймсе. О том, каким он был. О том, что он чувствовал, когда писал эту картину. О том, знал ли он, что у него есть дочь.

— Ты думаешь о нем? — спросил Дилан, обнимая ее.

— Да, — ответила Риана. — Я думаю о том, как мало мы знаем о тех, кто дал нам жизнь. Как много мы теряем, когда они уходят.

— Но мы можем сохранить их память, — сказал Дилан. — В своих сердцах. В своих поступках. В том, как мы живем.

— Ты прав, — ответила Риана. — Я хочу сохранить его память. Я хочу, чтобы люди знали о нем. О его таланте. О его любви.

— Тогда сделаем это, — сказал Дилан. — Вместе.

Она повернулась к нему.

— Как?

— Организуем выставку его работ, — ответил Дилан. — Найдем все картины, которые сможем. Покажем миру его гений.

— Ты серьезно?

— Абсолютно, — ответил он. — Я хочу, чтобы твой отец получил признание, которого он заслуживал при жизни.

Риана обняла его.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты знаешь?

— Знаю, — ответил он. — Я тебя тоже.

Они заснули обнявшись, и в эту ночь Риане впервые за долгое время не снились кошмары. Ей снился Париж, дождь и человек с мольбертом, который улыбался ей.