Глава 7. Нелюбимое прошлое.
Холодный зимний вечер окутал город плотным покрывалом сумерек. Ветер, будто озорной мальчишка, то и дело норовил забраться под одежду, а снег хрустел под ногами с таким звонким треском, что казалось, будто под ногами рассыпаются крошечные звёздочки. Я шла рядом с Халидом, кутаясь в плащ и поправляя никаб, который то и дело пытался сдвинуться от порывов ветра.
Халид, как всегда, болтал без умолку — о новой контрольной по математике, о том, как его друг умудрился пролить сок на тетрадь, о смешном случае на перемене. Его голос, звонкий и оживлённый, словно тёплый лучик среди морозного вечера, но я лишь изредка вставляла короткие «угу» или «правда?». Усталость наливала тело свинцовой тяжестью — сегодня был особенно длинный день.
Когда мы наконец добрались домой, в прихожей нас встретил уютный запах домашнего пирога и приглушённые голоса семьи. Я тихо произнесла: «Ассаляму алейкум», снимая обувь. В ответ — ласковые приветствия, вопросы о том, как прошёл день. Я улыбнулась, но ответила коротко: «Всё хорошо», — и поспешила наверх, чувствуя, как каждая ступенька отзывается усталостью в ногах.
Моя комната — маленькое убежище. Здесь всегда пахнет ванильными свечами, которые я люблю зажигать по вечерам, и чуть‑чуть — кошачьей шерстью. Бросив сумку на пол, я буквально падаю на кровать, зарываясь лицом в мягкую подушку. Закрываю глаза, и перед внутренним взором проплывают кадры сегодняшнего дня: уроки, разговоры, чьи‑то улыбки, чьи‑то слова... Всё сливается в размытую мозаику.
Телефон в руке показывает время — ещё немного, и прозвучит азан. Сердце ёкает: нельзя опаздывать. Быстро переодеваюсь, снимаю никаб, ощущая, как кожа радуется свободе. В ванной прохладная вода освежает, смывает остатки дневной суеты. Каждое движение — привычное, почти ритуальное — приносит умиротворение.
На обратном пути в комнату Мона, наша трёхцветная хитрюга, вьётся у ног, трётся мордочкой о щиколотки, издавая тихое, мурлыкающее «мяу». Не могу удержаться — опускаюсь на корточки, глажу её мягкую шёрстку. Она смотрит на меня своими зелёными глазами.
В комнате снова взгляд падает на сумку — она так и лежит, небрежно брошенная, словно молчаливый упрёк. Решаю разобраться, пока есть время. Раскрываю её, начинаю выкладывать вещи: тетради, пенал, платок... И вот они — книги. Тот чупчик с гетерохромией передал их сегодня, сказал, что мне отдали не все книги. Странный. Я беру в руки, листаю страницы. Что‑то цепляет взгляд — слишком знакомые обложки.
И тут меня осеняет: у меня уже есть эти книги! Точно такие же.
Быстрым рывком я беру книги с полки и начинаю рассматривать свои книги от дубликатов. Одни и те же. Прям точь-в-точь
Я сижу на полу, окружённая стопками бумаги, и в голове крутится один и тот же вопрос: зачем? Зачем он их дал? Что это значит?
Пальцы машинально перебирают страницы, будто надеясь найти ответ в строчках текста. Внутри зарождается тревожное покалывание — не страх, но настороженность. Что‑то здесь не сходится. Как всё странно это. Хочется думать что это всего лишь ошибка, но что-то внутри говорит что это не так.
Глубоко вдыхаю, стараюсь успокоиться. Сейчас не время для домыслов. В понедельник с этим разберусь, сейчас не время. Я убираю дубликаты обратно в сумку. Бережно кладу намазник на ладонь, чувствую его приятную текстуру. Пора вниз.
Спускаясь по лестнице, слышу, как в гостиной смеются родители, как Халид что‑то восторженно рассказывает. Эти звуки, такие родные, немного успокаивают. Но где‑то на краю сознания всё ещё крутится тот вопрос: зачем? И я знаю, что я найду ответ. Может это ошибка, а может и специально, может они затеяли какой-то план, неважно, я найду ответ. Ин шаа Аллах.
***
Я сижу на кровати, подтянув колени к груди, обхватив их руками так крепко, будто пытаюсь удержать внутри себя бурю, рвущуюся наружу. Комната погружена в полумрак — лишь тусклый свет экрана телефона выхватывает из темноты отдельные предметы: край покрывала, угол комода, тень от занавески. В ушах всё ещё звучит отголосок музыки — той самой, что я только что слушала, поддавшись мимолётному искушению.
Сначала это было почти незаметно. Я просто листала YouTube Shorts, позволяя роликам сменяться один за другим. Где‑то мелькали улыбки, где‑то — забавные сцены, а потом... музыка. Лёгкая, ненавязчивая, она просочилась в сознание, словно туман, окутывая мысли, приглушая внутренний голос, напоминающий о запретности этого занятия. Я знала, что не должна, но рука сама потянулась к кнопке громкости — сначала чуть‑чуть, потом ещё немного. И вот уже мелодия заполняет пространство, а я всё глубже погружаюсь в это запретное удовольствие, забывая на миг о том, кто я и чего требует от меня вера.
Но вдруг — словно удар молнии. Среди потока видео попадается ролик с аятами из Корана. Их звучание, чистое и величественное, пронзает меня насквозь, вырывая из плена нафса. Я резко выключаю телефон. Тишина обрушивается на меня тяжёлой волной, обнажая всю глубину совершённого проступка.
В груди — острая, жгучая боль. Не физическая, а куда страшнее — боль души. Чувство вины перед Аллахом сжимает сердце так, что становится трудно дышать. Как я могла? Как позволила себе это? Мысли крутятся в голове, безжалостно терзая меня: «Ты знала, что это грех. Ты знала, но всё равно сделала». Каждая клеточка тела наполняется стыдом, который обжигает, как раскалённый металл.
Слёзы накатывают внезапно, горячие, горькие. Они катятся по щекам, оставляя влажные дорожки, а я даже не пытаюсь их остановить. Внутри — вихрь эмоций: ненависть к себе, отчаяние, стыд. Я ругаю себя, мысленно выкрикиваю упрёки: «Почему ты это сделала?! Как ты могла забыть о своём долге перед Аллахом? Ты же знаешь, что прослушивание музыки — грех, что в День Суда тебе могут залить горячий свинец в уши!» Эти слова эхом отдаются в сознании, усиливая чувство вины.
Я опускаю голову, прячу лицо в коленях, пытаясь укрыться от самой себя. Мне тошно от самой себя. Я чувствую, как каждая клеточка моего тела кричит о раскаянии. В душе — лишь одно желание: попросить прощения у Аллаха. Я шепчу дуа, слова льются сами, сквозь слёзы, сквозь боль:
«Аллахумма, инни астагфирука мин джами'и зунуби, ва атубу иляйк...»
(О Аллах, я прошу у Тебя прощения за все мои грехи и обращаюсь к Тебе...)
Слёзы не останавливаются. Они — отражение той бури, что бушует внутри. Я знаю: Аллах видит моё раскаяние, слышит мои мольбы. Но чувство вины не отпускает. Оно давит, заставляет меня искать способ искупить содеянное. Я вспоминаю о своём давнем условии: за каждый грех — наказание.
С двенадцати лет я следую этому правилу. Оно жёсткое, болезненное, но оно работает. После наказания я долго не возвращаюсь к греху. Потому что страх перед физической болью оказывается сильнее искушения. Это мой способ держать себя в узде, мой способ напоминать себе о том, что вера — не просто слова, а поступки, дисциплина, самоконтроль.
Я поднимаюсь с кровати, ноги слегка подкашиваются от волнения. Подхожу к двери, оглядываюсь — никого рядом. Сердце колотится, как безумное, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Руки дрожат, пальцы холодеют. Я ставлю ладонь на дверной проём, сжимаю зубы так, что челюсти сводит. Мысль о боли пугает меня до дрожи. Я не люблю боль. Я ненавижу её. Но я знаю: это лучше, чем снова поддаться греху. Лучше пережить несколько секунд острой муки, чем вечно терзаться от чувства вины.
Несколько раз я пытаюсь решиться, но страх останавливает меня. Я представляю, как дверь захлопнется, как хрустнут пальцы, как острая боль пронзит руку. Меня охватывает дрожь, по спине пробегает ледяной пот. В голове мечутся мысли: «Может, хватит? Может, достаточно слёз и дуа?» Но тут же я вспоминаю о Аллахе, о Его недовольстве, о том, что каждый грех оставляет след в душе, и этот след нужно смыть. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, пытаясь унять бешеный ритм сердца.
И тогда я думаю о Дне Суда. О том, как стоя перед Аллахом, я буду отвечать за каждый свой поступок. О том, что те минуты удовольствия, которые я получила, слушая музыку, не стоят вечных мук. Эта мысль придаёт мне сил. Я снова смотрю на свою руку, лежащую на дверном проёме. Пальцы слегка подрагивают, но я сжимаю их в кулак, собираясь с духом.
Я глубоко вдыхаю, задерживаю дыхание, отворачиваю голову, чтобы не видеть, как дверь приближается к моей руке. И резко захлопываю её со всей силы.
Хлопка почти нет — только глухой стук, когда дверь встречается с моей рукой. Боль пронзает пальцы, растекается по всей руке, словно раскалённая лава. Я вскрикиваю, но тут же зажимаю рот ладонью — не хочу, чтобы кто‑то услышал. В глазах темнеет от боли, слёзы брызгают из‑под ресниц, катятся по лицу, падая на пол.
Рука дрожит, пульсирует. Я одергиваю её, смотрю на пальцы — на них уже видны следы от двери, кожа покраснела, а в местах давления остались белые пятна. Слёзы льются ручьём, но теперь они смешаны с болью физической. Я падаю на пол, прижимаю руку к груди, пытаясь сдержать плач. Мне больно. Мне стыдно. Мне страшно. Но в глубине души я знаю: это необходимо. Это мой способ сказать себе: «Больше никогда».
Я сижу на полу, дрожа и всхлипывая, пока боль немного не утихает. Слёзы ещё катятся по щекам, но я стараюсь успокоиться. Нельзя, чтобы домашние услышали. Нельзя, чтобы они увидели меня такой — слабой, разбитой, полной стыда. Я вытираю лицо краем рукава, глубоко вдыхаю, пытаясь восстановить дыхание. В голове постепенно проясняется, и я понимаю: самое важное ещё впереди.
Когда дыхание становится ровнее, я стираю остатки слёз с лица. Встаю, медленно иду в ванную. Мне нужно взять омовение, совершить тауба‑намаз. Два раката — два шага к прощению. Можно и без намаза, но я очень хочу это сделать. Достаточно было бы просто дуа с искренним извинением, но это мой метод воспитания. Я просто хочу что бы Аллах был доволен мной.
Каждый шаг даётся с трудом, словно ноги налились свинцом, но я заставляю себя двигаться вперёд.
Я открываю кран, набираю воду в ладони. Холодные капли касаются лица, рук, шеи. Каждое движение — словно очищение, словно смывание грязи с души. Я тщательно омываю каждую часть тела, повторяя про себя слова дуа, прося Аллаха о милости, о прощении. Вода кажется особенно прохладной, почти ледяной, но это ощущение приносит облегчение. Я чувствую, как вместе с водой уходит часть тяжести, давившей на сердце.
Завершив омовение, я расстилаю коврик для намаза. Комната наполняется тишиной, нарушаемой лишь моим дыханием. Я начинаю тауба‑намаз, каждое движение — как крик души. В первом ракате я читаю суру «Аль‑Фатиха», а затем выбираю короткую суру «Аль‑Кафирун», которая отзывается в сердце. Во втором ракате я снова повторяю «Аль‑Фатиху» и добавляю суру «Аль‑Ихляс», а также дуа, в которых вкладываю всю свою боль, всё своё раскаяние.
Каждое слово молитвы звучит особенно проникновенно. Я прошу Аллаха о силе, о стойкости, о том, чтобы больше никогда не поддаваться искушению. Я молю Его укрепить мою веру, помочь мне устоять перед соблазнами, научить меня контролировать свои желания. В этих словах — вся моя надежда, вся моя любовь к Нему.
Когда намаз заканчивается, я опускаюсь на колени, опускаю голову. В душе — тишина. Не та, что была раньше, холодная и безжизненная, а другая — наполненная смирением, надеждой, верой. Я знаю: путь к прощению будет долгим, но я готова идти по нему. Потому что я люблю Аллаха. Потому что я хочу быть достойной Его милости. Я закрываю глаза и шепчу:
«Аллахумма, тахаббатна ва рзукна таубатан насыха»
(О Аллах, прими моё покаяние и даруй мне искреннее покаяние)
Немного шатаясь, я подхожу к зеркалу, которое было в мой полный рост. В нем я могла рассмотреть себя с головы до ног. Смотря на себя, на свои красные от плача глаза и нос. В этот момент я чувствую к себе неприязнь, сожаление, жалость и любовь.
Я кладу ладонь на своё отражение в зеркале, словно поддерживая себя и говоря: «Всё хорошо». Я приняла эти меры не потому что я себя не люблю или типо того, а наоборот, что бы уберечь себя от греховного, что бы быть с Аллахом, и что бы мои слова не были пустым местом.
До того как приняла эти меры, я в буквальном смысле ненавидела себя, я презерала себя, не из-за того что с моей внешностью что-то было не так, мне даже до этого дела не было, а потому что я не могла делать то что говорю. Мои слова были словно на ветер. Что бы я не говорила Аллаху, у меня не получалось сдержать своё слово. Тогда я была готова сгореть со стыда. Мне было так стыдно, что в какой-то момент мне хотелось просто разорвать свою грудь. Мне было стыдно обращаться к Аллаху с прощениями, я боялась что Аллах не примет мои покаяния.
Тогда, смотря на себя в зеркало, я была готова плюнуть себе в лицо. Моя душа ненавидела меня. Моё поведение и отношение к Аллаху. Смотря на себя в зеркало, голос внутри шептал:
«Ничтожество»
«Ты ни на что не способна»
«Позор тебе!»
«Грешница»
«Слабачка»
«Всё из-за тебя»
«Сама виновата»
«Даже сестру спасти не смогла»
«Позорище»
«Кошмар»
«Ты никто»
«Даже простого слова сдержать не можешь»
«Дно пробитое»
«Катастрофа»
«Чмо»
АстрагфируЛлах, как же я не люблю эти времена. Хвала Аллаху что это уже позади.
Тогда то я и начала наказывать себя за каждый грех, за каждое не сдержанное слово, за каждое вранье. И скажу честно, в какой-то момент это реально стало помогать. Я снова стала ближе к Аллаху, но только сильно углубилась в эти наказания что мучила себя буквально после каждой случайной оплошности. Мне было страшно возращаться в начало. Мне было так хорошо с Аллахом. Он был моим не то что лучиком, а целым солнцем в тот момент. Тогда я углубилась в изучение религии, и поняла, что не надо было стыдиться просить у Аллаха прощения, ведь Он - Прощающий. Он всегда будет со своим рабом. Аллах любит нас.
С тех пор любимее Аллаха у меня больше никого не было. Я люблю Его всем сердцем. Хвала Тебе. Хоть я и не вижу Его, но я Его чувствую. Чувствую как Он понял меня после моих слёз. Чувствую как Аллах всегда со мной. АльхамдулиЛлях.
Но как бы я не старалась, я не могу перестать винить себя в смерти сестры. Лучезарной, всегда весёлой и смеющейся, из-за меня.... Прости меня Амина..пожалуйста....Я не хотела...Я не думала что так всё сложится.
Тишина начала давить на меня, а мысли душить. Мне нужно подышать. Надо успокоится.
Стерев с себя остатки плача, я накинула поверх намазника тёплую кофточку, и спустилась вниз. На кухне умми готовила ужин, Халид что-то оживлённо рассказывал, а Хамза с аби вели какой-то серьёзный разговор. Я метнулась к входной двери, но умми успела меня заметить.
— Фатыма? — Начала она.
— Да умми?
— Ты куда собралась? — её голос звучал серьёзно, но в тоже время ласково.
— Ухти куда-то идёт? — раздался голос Халида.
— Я бы хотела немного подышать свежим воздухом, а то голова разболелась. — я стояла у входной двери, держась за ручку, голос звучал ровно, ни следа от плача.
— Уже поздно Фатыма, магриб уже был. — продолжила умми.
— Я недолго, просто посижу у дома.
— Пусть тогда с тобой Халид пойдёт. — кивнула она в сторону ахи.
— Я? — раздался недовольный голос брата.
— Нет, не нужно, я не долго и причём у дома.
— Хорошо. Долго не засиживайся, а то заболеешь.
Я нежно улыбнулась умми, и продолжила — Хорошо умми. Если что — зовите.
Я дёргаю ручку двери — раз, второй, третий. Она не поддаётся. В груди всё сжимается, будто кто‑то невидимый давит на рёбра, не давая дышать. Глаза щиплет от слёз, но я не позволю им пролиться здесь. Не под этим тяжёлым, всё видящим взглядом аби. Не тогда, когда каждый мой шаг, каждое слово взвешиваются на невидимых весах его веры и правил.
Тишина дома давит, как могильная плита. Каждая секунда тянется бесконечно, словно время застыло в этом душном, строгом пространстве. Я снова дёргаю ручку — и вдруг она поддаётся с тихим, почти жалобным скрипом, будто сама дверь вздыхает, выпуская меня на волю.
Холодный ночной воздух обрушивается на меня, как ледяная волна. Он обжигает разгорячённое лицо, проникает под одежду, щиплет кожу. Но это не неприятно — это освобождение. Я делаю шаг вперёд и оказываюсь на улице.
Ночь тиха. Только снег падает — медленно, плавно, словно небеса рассыпают серебряную пыль. Белые хлопья кружатся в безмолвном танце, ложатся на лицо, тают на горячих щеках. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох - и вдруг чувствую, как на губах рождается лёгкая улыбка. Такая хрупкая, почти призрачная. Здесь, среди этого тихого снега, среди этой первозданной тишины, я чувствую... покой. Настоящий, глубокий, как бездонный колодец.
Медленно иду к боковой стене дома. Кирпич холодный, жёсткий, но я опускаюсь на небольшой сугроб, прижимаюсь спиной к стене. Снег приятно холодит кожу сквозь ткань платья. Я закрываю глаза и позволяю воспоминаниям накрыть меня с головой. Они приходят не постепенно — они обрушиваются, как лавина, сметая хрупкую защиту моего нынешнего спокойствия.
«Фатыма, ну пожалуйста! Всего на чуть‑чуть!» — её голос, звонкий и умоляющий, до сих пор звучит в ушах так ясно, будто она стоит рядом.
Я помню, как она смотрела на меня своими огромными карими глазами, в которых светилась вся её детская надежда. Как теребила край своего хиджаба, нервно перебирая пальцами ткань. Как улыбалась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе. В её взгляде было столько доверия, столько безоглядной веры в меня — старшую сестру, защитницу, проводника в этот большой мир.
«Только если тихо‑тихо, ладно? Аби не должен узнать», — шепчу я, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь к каждому звуку.
Мы выбираемся за пределы двора — две маленькие фигурки в длинных платьях и хиджабах. Без братьев. Без защиты. Только я и она. Моя маленькая сестрёнка. Моё самое дорогое сокровище.
Помню, как мы шли к речке. Амина прыгала по камешкам, смеялась, раскидывала руки, будто крылья:
«Смотри, сестричка, я как птичка!»
Я улыбалась, глядя на неё. В тот момент всё казалось таким простым, таким правильным. Мы были вместе, мы были свободны — хоть на несколько минут. Воздух пах весной, свежестью, чем‑то неуловимо радостным. Солнце грело спину, ветер играл с краем моего платья. На секунду я забыла обо всём — о строгих правилах, о взглядах соседей, о тяжёлом молчании отца. Была только она, моя маленькая Амина, и этот миг свободы.
А потом... потом появились они. Трое мальчишек. Их насмешки резанули, как ножи, разрывая хрупкую идиллию нашего маленького приключения.
«Эй, вы! Куда это направились без присмотра?» — один из них, самый высокий, шагнул вперёд, преграждая нам путь. Его голос звучал грубо, насмешливо.
«Такие, как вы, должны сидеть дома!» — подхватил другой, ухмыляясь. Его глаза блестели злорадно, будто он уже предвкушал нашу растерянность, наш страх.
Я крепко сжимаю Амину за руку, чувствую, как её маленькие пальчики дрожат в моей ладони. Её тепло, её трепет — всё это бьётся в моей руке, как пойманная птичка.
«Не обращай внимания. Просто идём дальше», — говорю я как можно спокойнее, стараясь не выдать свой страх. Но внутри всё холодеет, скручивается в тугой узел.
Но они не унимаются. Камни летят в нашу сторону. Один ударяет меня в плечо -—больно, но терпимо. Другой — чуть выше колена. Амина начинает всхлипывать, прижимается ко мне:
«Сестрёнка, мне страшно...»
Её голос дрожит, как лист на ветру. Я обнимаю её, глажу по голове, стараюсь говорить ровно, хотя сердце колотится как безумное, будто хочет вырваться из груди.
«Всё хорошо, всё хорошо», — шепчу я. «Скоро они устанут и уйдут».
Но они не устали.
Тот самый высокий мальчишка, с холодным взглядом и жёсткой линией рта, поднимает камень — большой, с кулак. Я вижу, как напрягаются его мышцы, как сжимается рука, и внутри всё обрывается. Время будто замедляется. Я вижу каждую деталь: как блестит камень в его ладони, как ветер шевелит его волосы, как кривится его рот в жестокой усмешке.
«Такие, как вы, не должны жить!» — его голос звучит глухо, почти безразлично.
Камень попадает Амине прямо в голову. Она вскрикивает — такой пронзительный, жуткий звук, который навсегда врезается в мою память. Спотыкается, размахивает руками, пытается удержаться... но не может. Падает в реку.
Вода после дождя бурлит, несёт её прочь. Амина кричит, но крик тонет в шуме течения. Её платье раздувается, как пузырь, а потом... потом я вижу алую полосу, растекающуюся по воде. Этот цвет — ярко‑красный, живой — врезается в сознание, как клеймо.
Не думая, бросаюсь вслед. Платье сковывает движения, холодная вода хватает за ноги, но я плыву. Плыву к ней, сквозь бурный поток, сквозь страх, сквозь отчаяние. Вода ледяная, она обжигает, душит, но я не чувствую боли - только ужас, только панику, только безумное желание спасти её.
«Амина! Держись! Я здесь!» — кричу, но голос тонет в рёве воды.
Она захлёбывается, цепляется за воздух, её глаза полны ужаса. Я пытаюсь дотянуться, но течение сильнее. Оно играет с нами, как хищник с добычей. Я чувствую, как силы уходят, как холод сковывает мышцы, но продолжаю плыть. Каждая секунда кажется вечностью. Каждый вдох — последним.
Выскакиваю на берег. Бегу вдоль реки, прыгаю по камням, ноги режет, но я не чувствую боли. Только страх. Только ужас. Только отчаяние.
«Амина! Амина!» — мой голос срывается на визг, на крик животного, потерявшего своё дитя.
Я хочу перехватить её, как мы когда‑то перехватывали уплывающие тапочки. Но... не успеваю.
Вода выносит её тело. Безжизненное. Бледное. С окровавленной головой.
Подхватываю её на руки. Кричу. Зову на помощь. Плачу так, что горло разрывается, что лёгкие горят, что сердце готово вырваться из груди. Это был не крик, это был рёв, режущий горло.
«Амина, открой глаза! Открой глаза!» — трясу её, прижимаю к себе, чувствую, как холодная вода смешивается с горячей кровью на её лице. «Пожалуйста, пожалуйста...»
Но она не дышит.
Я уткнулась в её маленькую грудь, рыдаю, задыхаюсь от боли, от бессилия, от осознания, что всё кончено. Потом поднимаю её на руки и бегу домой. Босая. В грязи. В крови. С мёртвой сестрой на руках.
Дома... дома был кошмар. Аби кричал - его голос звучал как гром, как приговор. Его слова били, как камни: «Как ты могла?! Ты знала правила! Ты знала!» В его глазах - не только гнев, но и боль, и разочарование, и что‑то ещё, что резало глубже любых слов.
Умми плакала — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Она не кричала, не обвиняла - её молчание было хуже любых упрёков. Оно говорило громче слов: «Ты не уберегла. Ты виновата».
Ахишки метались, не зная, что делать, их лица были бледными, испуганными. Старший ахи — 'Умар, увидев нас, побледнел так, что стал почти прозрачным. Его глаза на секунду застыли на Амине, на её окровавленном лице, на моих дрожащих руках. Потом он молниеносно подбежал, выхватил сестру из моих рук и помчался к дому.
А я... я осталась стоять. Одна. В грязи. В крови. В вине.
Потому что это я вывела её за пределы двора. Это я не защитила. Это я позволила этому случиться.
Сейчас, сидя у холодной кирпичной стены, я снова чувствую тот холод. Тот ужас. То бессилие. Снег продолжает падать — тихо, спокойно, безразлично к моей боли. Он ложится на мои плечи, на мои руки, на моё лицо. Я рухнула на снег. В слезах.
В тот день я была так слаба. Я ничего не смогла сделать. Я не спасла её...С тех пор я начала ненавидеть себя, но, для моего маленького сердца, это был мощный удар. В тот год, мне показалось, что меня возненавидела даже моя семья. Тогда я стала считать себя «убийцей». Я не хотела больше никого разочаровывать. Поэтому просто закрылась в своей комнате, закрылась в себе, стала серьёзнеё моих братьев, в тот год, улыбка на моём лице была редкостью. Я перестала приходить на ужины, завтраки и обеды. Я стала «призраком». Я не попадалась на глаза никому. Мне было стыдно. Очень стыдно.
Тогда, я просто стала взрослой. Тогда я просто «была», кушала пока никого нет, всегда была в своей комнате, на отрез отказывалась ездить с ними куда-то. В тот миг со мной был только мой Создатель. Он был моей поддержкой, моей опорой. Всю свою любовь я отдавала только Ему. Больше было некому.
Как же я ненавидела себя.
Были моменты когда я пересекалась с семьёй. Я не смотрела на них. Мне было стыдно. Но они пытались со мной поговорить. Мне было страшно даже слова сказать. Я боялась что снова что-то натворю. Боялась что снова заберу чью-то жизнь своим необдуманным действием. Я просто кивала и не поднимала на них взгляда. Молчала и просто жила. Жила ради Того, Кто простил и не упрекнул, ради Того, Кто был со мной в этот тяжёлый период.
В мою комнату постоянно стучались, звали кушать, просили выйти, ругались на моё упрямство и поведение, но я никогда не открывала. Я боялась. Я скучала. Я стыдилась.
В одну из ночей я проснулась от того, что рядом со мной будто кто-то лежит. Это оказалась умми. Она обняла меня лёжа и заснула. Я смотрела на неё, на её спящее лицо, лицо, которое я давно не видела. Пока я спала, она открыла замок моей комнаты и просто легла со мной в обнимку. Я заплака и уткнулась в умми, обняв её в ответ. Я скучала. Очень сильно.
И после этого, через несколько дней, они все в 5-ом застали меня и в тот день я снова посмотрела на лица всех членов семьи. Как же я скучала по ним.
Аби рассказал всё. Они все извинились за то что вели себя так. Мне даже было не ловко. Умми плакала, говорила что меня не хватало. Говорила что они все переживали. Аби сказал что это всё по Воле Аллаха и они давно смирилась и даже восхвалили Аллаха за это. Они знали что это испытание. Но только они не ожидали что я так отреагирую. Аби сказал что все к лучшему и мы не должны привязываться к чему либо из этого мира. Долгая история короче.
С того дня я вернулась обратно в семью, но не такая как раньше. Уже более серьёзнее и взрослее по характеру. Тот день сломил меня окончательно.
«Такие, как вы, не должны жить!» — эти слова отражались эхом в моей голове. Сейчас я понимаю что причиной смерти моей сестры была не только я, но и ненависть неверующих к верующим.
Их неприязнь погубила мою сестру. Они убивают нас толпами. Они ненавидят нас и пытаются задеть. Я очень хочу спросить: «Почему они нас ненавидят? Что мы сделали?» , но понимаю, что знаю ответ. Неверующие всегда будут ненавидеть верующих. Ну, по крайней мере большинство. Мне очень хочется ненавидеть их так, как они нас, задевать, оскорблять, причинить всю ту боль, которую они причинили нам. Но знаю, что какими бы они не были, мы должны соблюдать адаб по отношению к ним.
В тот день я поняла что ислам не ограничивает, а оберегает. Он защищает. Он отстраняет от всего, что может причинить зло человеку. Такое как курение, алкоголь, наркота т.д.
Теперь, как вы заметили, я выхожу только со своими братьями или отцом. Они оберегают меня и умми как зеницу ока. Ко мне братья больше не подпускают ни одного парня. В принципе я не против. Больше без них я никуда не пойду. Одного раза хватило.
Опустошённая мыслями, я всё так же валялась на снегу со слезами на глазах. Снежинки плавно падали на моё лицо и мгновенно таяли. Я потянула одну руку к небу, словно дотягиваясь до чего-то. Я чувствовала мой паникший и уставший взгляд, но я хотела немного развеяться.
Вдруг, мою руку схватила другая, тёплая, мужская рука.
— Что делаешь? — Надо мной нарисовалось улыбающее лицо Халида.
Я слегка улыбнулась, стирая слёзы с лица. — Ничего. Просто валяюсь.
— Эй? — снова раздался голос ахи.
— М? — промычала я, накрывая свои глаза другой рукой.
— Ты плакала?
— С чего ты взял?
— У тебя лицо красное. — ответил тот.
— Это из-за холода наверное. — ответила я.
— Ага, из-за холода, — произнёс ахи, словно не веря мне, и прилёг рядом со мной.
— Слушай, Халид, можно спросить? — снова начала я.
— Твоё «слушай» и «Халид» вместо родного «ахи», звучит уже страшно, но спросить можно.
Я слегка ударила его локтем в бок и продолжила:
— Ты меня ненавидишь?
Ахи вскочил, будто не ожидал от меня такого вопроса, и уставился на меня с круглыми, от удивления глазами.
— Смеёшься? — не веря своим ушам, произнёс он. — За что?
Я прикрыла глаза, ощущая усталость и тихим голосом сказала:
— Ну..из-за меня у тебя больше нет младшей сестры.
— Ты щас на приколе или чё? Мы же это уже обсуждали! Ты не ви-но-ва-та. Не ты же ей камнем по голове дала и в реку бросила. — проговорил Халид. — Не думай об этом! Что было то было. Нельзя постоянно жить в прошлом. Скажи лучше АльхамдулиЛлях, хайр ин шаа Аллах и живи настоящим. К чему этот вопрос вообще?
— Но поначалу вы же все считали что виновата именно я? — обида понемногу начала брать вверх.
Халид почесал затылок, растрепав свою причёску, словно осознавая своё странное поведение. — Это не ко мне вопросы. Аби и умми сильно разозлились на тебя, вот я и подумал что и мне надо, но тогда я был ещё ребёнком!
— Как и я — ответила я ровным тоном, приоткрыв один глаз. — Ладно, не забивай голову. Всё равно виновата я, поэтому вы правильно сделали. Теперь я изменилась и осознала свою ошибку. — Я не жаловалась, не пыталась обвинить их в чём-то, я просто говорила о том, о чём думаю.
— Ещё раз повторю — ты не виновата! — опять повторил ахи.
— Ага, не виновата. — произнесла я, вставая со снега, и стряхивая снежинки с платья. — ты кстати, зачем пришёл?
Ахи секунд пять молчал, но потом все таки заговорил: — Умми кушать звала, попросила за тобой сходить.
— А, ну пошли тогда. — я улыбнулась, протягивая ахи руку, что бы он встал. Приняв мою помощь, мы отправились домой, где нас ждал вкусный и тёплый ужин от умми, который отгонит плохие мысли. Ин шаа Аллах.