17
Москва за окном «Гелендвагена» проносилась мимо размытыми пятнами неоновых огней. Гриша сидел рядом, не выпуская моей шеи из своей тяжелой ладони. Его пальцы мерно подрагивали — не от страха, а от избытка той самой хищной энергии, которая требовала выхода. В салоне стояла удушливая тишина, которую прерывал только рокот мощного двигателя и моё прерывистое дыхание.
Когда машина въехала в паркинг башни «Меркурий», я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Это был круг, который замкнулся. Опять этот лифт, опять это ощущение невесомости, от которого тошнило.
Гриша затащил меня в пентхаус, захлопнув бронированную дверь с таким звуком, будто заколотили крышку гроба. Он не стал включать основной свет — только тусклая светодиодная лента вдоль пола заливала гостиную ядовито-синим цветом.
— Осмотрись, Кристина, — его голос был пугающе спокойным, низким, с той самой пошлой хрипотцой. — Посмотри, что ты наделала.
Я подняла глаза и вскрикнула, прижав ладони к губам. Гостиная выглядела как поле боя. Повсюду валялись обгоревшие лоскутки шёлка, остатки моих сумок, разбитые флаконы духов. Запах гари всё еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом «грязного люкса». На мраморном столе лежал мой разбитый телефон — Гриша превратил его в груду металла и стекла.
— Тебе ведь было мало места, да? — он медленно пошел на меня, на ходу снимая кожаную куртку и бросая её прямо в кучу пепла на полу. — Тебе хотелось «настоящего»? Вот оно. Твоё настоящее — это эти четыре стены. И я.
Он схватил меня за волосы, заставляя закинуть голову назад. Его глаза в полумраке казались абсолютно черными, в них не осталось ни капли жалости — только бездонная жадность и ревнивое безумие.
— Ты думала, я отвезу тебя в лес или в Дубай? Нет, Крис. Ты будешь сидеть здесь. В этом самом месте, которое ты так ненавидишь. Ты будешь смотреть на эти окна и знать, что за ними — весь мир, который ты променяла на одну ночь в вонючем подъезде.
Он рывком развернул меня к окну, вжимая спиной в своё твердое тело.
— Смотри на Москву. Она красивая, правда? Но ты больше не её часть. Ты — часть этого интерьера. Моя самая дорогая и самая неисправная деталь.
Его руки начали грубо исследовать моё тело прямо через латекс платья. Он был злым, он был наэлектризован моим побегом, и его желание наказать меня смешивалось с той самой пошлой страстью, которую он даже не пытался скрыть. Он кусал мою шею, оставляя новые метки поверх старых, доказывая своё право собственности с каждым вдохом.
— Я выкупил все соседние апартаменты, Кристина, — прошептал он мне в ухо, и от этого шёпота у меня поползли мурашки по коже. — Здесь больше нет случайных свидетелей. Нет Лены. Нет твоего бывшего. Теперь эта тишина принадлежит только нам.
Я плакала, не в силах сопротивляться. Моя мягкость окончательно капитулировала. Я понимала, что Гриша не просто вернул меня — он стёр все пути отступления. Он был властным, жадным, он был моим персональным адом, от которого невозможно откупиться «осенними» купюрами.
— Гриша, пожалуйста... — выдохнула я, когда он повалил меня на тот самый диван, где когда-то мы были счастливы (или мне так казалось).
— «Пожалуйста» больше не работает, — отрезал он, впиваясь в мои губы поцелуем, в котором не было ничего, кроме требования абсолютной покорности. — Теперь работают только мои правила. Правило первое: ты больше не произносишь ни одного имени, кроме моего. Правило второе: ты забываешь, как звучит твой собственный голос, пока я не разрешу тебе петь.
Этой ночью в пентхаусе «Меркурия» не было музыки. Был только свист ветра за окном и его тяжелое, властное дыхание. Он брал меня так, будто пытался физически вживить себя в мою кожу, чтобы я никогда больше не смогла даже помыслить о другом человеке. Его грубость была его признанием в любви — той самой больной, грязной любви, из которой нет выхода.
Когда наступил рассвет, он сидел у окна, куря и глядя на просыпающийся город. Я лежала на полу среди пепла моих вещей, чувствуя себя такой же выжженной и пустой.
— Мы никуда не уедем, Кристина, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы будем жить здесь. В нашем идеальном вакууме. Еще не поздно осознать, что ты — это я. А я — это ты. Без остатка. Без сдачи.
Я лежала на холодном полу, и мне казалось, что пепел от моих сожженных платьев медленно оседает в легких, забивая их серой пылью. Гриша затушил сигарету прямо о подоконник — еще один шрам на теле этого идеального пентхауса — и медленно подошел ко мне.
Он не помог мне встать. Он просто опустился на корточки рядом, его тяжелый взгляд скользнул по моим забинтованным запястьям, которые снова начали ныть.
— Посмотри на меня, Крис, — его голос был тихим, почти нежным, но в этой нежности было больше угрозы, чем в крике.
Я подняла глаза. В его зрачках отражалось рассветное небо Москвы — холодное, стальное, равнодушное. Он протянул руку и медленно, с какой-то извращенной аккуратностью, вытер слезу с моей щеки своим большим пальцем.
— Ты думала, что хайвей — это путь к свободе, — прошептал он, и на его губах появилась та самая пошлая, властная усмешка. — Но хайвей — это петля, Кристина. И мы оба затянуты в нее слишком туго. Ты можешь бежать, можешь резать кожу, можешь ненавидеть меня до хрипа… Но в конечном итоге ты всегда будешь возвращаться сюда. К этому запаху табака. К этому виду из окна. Ко мне.
Он наклонился еще ближе, так что его губы почти касались моего уха.
— Потому что только я знаю, какая ты на самом деле. Не та «звезда», которую видят миллионы. А эта сломанная, мягкая девочка в латексе, которая боится тишины. И я никогда не дам тебе этой тишины, Крис. Я буду звучать в твоей голове вечно.
Он встал, поправил одежду и направился к выходу из комнаты. У самой двери он на секунду замер, не оборачиваясь.
— Отдыхай. Днем приедет ювелир. Нам нужно подобрать что-то, что нельзя будет так просто снять и бросить на асфальт. Что-то, что будет напоминать тебе о твоем месте при каждом движении.
Дверь закрылась. Щелчок замка отозвался в моем сердце финальным аккордом. Я осталась одна в этом «грязном люксе», понимая, что битва проиграна. Хайвей закончился тупиком на 62-м этаже. И самое страшное было то, что я больше не хотела бежать. Я хотела только, чтобы он вернулся и снова заполнил эту пугающую пустоту своей ядовитой, жадной любовью.
Я, ещё не поздно... Нет, уже поздно. Навсегда.