18
Тишина в пентхаусе «Меркурия» перестала быть моей тюрьмой. Теперь она стала моим оружием. За неделю, прошедшую после того страшного возвращения, я поняла одну важную вещь: Гриша может купить весь мир, может выжечь мою одежду и заблокировать все выходы, но он абсолютно бессилен перед моим безразличием. Его жадность до обладания мной питалась моими эмоциями — страхом, слезами, криками дерзости. Но когда я замолчала и перестала реагировать на его вспышки, он начал медленно сходить с ума.
Я сидела в кресле у панорамного окна, одетая в простую белую футболку Гриши. Никакого латекса, никаких шпилек. Мои забинтованные запястья теперь были скрыты под широкими браслетами из черного дерева — мой личный выбор, а не его подарок.
Гриша ворвался в гостиную, как всегда — шумный, властный, принося с собой запах улицы и адреналина. Он швырнул на стол пакет из дорогого бутика.
— Крис, примерь это. Вечером едем к пацанам в студию, будет прослушивание финала альбома. Ты должна выглядеть на все сто.
Я даже не повернула головы. Продолжала смотреть на облака, цепляющиеся за шпиль соседней башни.
— Я никуда не поеду, Гриш, — мой голос был тихим, ровным, лишенным каких-либо красок.
Гриша замер на середине комнаты. Я видела в отражении стекла, как его брови поползли вверх, а челюсть напряглась.
— Что ты сказала? — он медленно подошел к креслу, нависая надо мной своей массивной тенью. — Кажется, я неясно выразился. Это не просьба, Кристина. Это план на вечер.
Я медленно перевела на него взгляд. В моих глазах не было ни страха, ни вызова. Только бесконечная, ледяная усталость.
— У тебя свои планы, у меня свои. Я хочу почитать книгу и лечь спать пораньше. А платье... отдай его кому-нибудь другому. Мне оно не нужно.
Гриша сорвался. Это было предсказуемо. Он схватил пакет и с силой швырнул его в стену.
— ТЫ ОПЯТЬ ЗА СВОЕ?! — взревел он, и от его ора в вазе на столе дрогнула вода. — Я две недели возился с тобой как с хрустальной вазой! Я отменил тур! Я купил тебе лучший уход! А ты теперь решила, что можешь диктовать мне условия?!
Я молча встала. Ни один мускул не дрогнул на моем лице, хотя внутри всё сжалось от привычного желания спрятаться. Но я сдержалась. Я просто прошла мимо него в сторону спальни.
— Раз ты не умеешь разговаривать без крика, нам не о чем общаться, — бросила я через плечо.
— КРИСТИНА! ВЕРНИСЬ! — он схватил меня за руку, дернув на себя.
Я остановилась и посмотрела на его пальцы, сжимающие мое предплечье.
— Тебе больно от того, что я не плачу? — спросила я, глядя ему прямо в зрачки. — Ты хочешь, чтобы я снова резала руки, Гриш? Хочешь увидеть меня на коленях? Если да — продолжай в том же духе. Но знай: как только ты применишь силу, я окончательно исчезну для тебя. Ты будешь брать куклу, будешь кормить куклу, но МЕНЯ в этом теле больше не будет. Выбирай.
Гриша застыл. Его ноздри раздувались, он тяжело дышал, и я видела, какую колоссальную работу он проделывает, чтобы не сокрушить меня прямо здесь. Его властность наткнулась на стену, которую нельзя было пробить деньгами или угрозами.
Он медленно, почти через силу, разжал пальцы.
— Что ты хочешь? — процедил он сквозь зубы. — Чего ты добиваешься этим своим ледяным видом?
— Я хочу уважения, — ответила я, поправляя рукав. — Я хочу, чтобы ты извинился перед Леной за то, что напугал её. Я хочу, чтобы ты разблокировал мои карты. И я хочу, чтобы ты перестал считать, что моё присутствие рядом — это твоя законная добыча. Пока ты не начнешь видеть во мне человека, я буду здесь только физически.
Гриша рассмеялся — горько и зло.
— Извиниться перед твоей подругой? Ты в своем уме? Ты понимаешь, кто я?!
— Я понимаю, кто ты, — я мягко коснулась его щеки, и он непроизвольно вздрогнул от этого неожиданного жеста нежности. — Ты — человек, который боится потерять контроль. Но реальность в том, Гриша, что ты его уже потерял. Ты так сильно боишься, что я уйду, что сам стал моим заложником.
Я развернулась и ушла в спальню, заперев дверь на щеколду. Я знала, что он может выбить её одним ударом ноги. Но я также знала, что он этого не сделает. Потому что он до смерти напуган моей новой тишиной.
Прошло три часа. Я лежала на кровати, читая книгу, когда услышала осторожный, почти робкий стук. Не тот властный удар кулаком, к которому я привыкла, а именно стук.
— Крис... Открой.
Я помедлила, заставляя его подождать еще минуту, а потом открыла дверь. Гриша стоял в коридоре. Он выглядел помятым, его худи было расстегнуто, а в руках он держал мой телефон.
— Держи, — он протянул мне девайс. — Карты активны. Артур отвез Лене огромный букет и... — он запнулся, желваки на его скулах заходили ходуном. — И он передал ей конверт с деньгами и моими извинениями. Сказал, что я был «не в себе». Довольна?
Я взяла телефон, не сводя с него глаз. Моя мягкость внутри ликовала, но лицо оставалось спокойным.
— Спасибо, Гриш. Это достойный поступок.
Он вошел в спальню, заполняя собой всё пространство. В нем всё еще кипела эта пошлая, жадная страсть, он всё еще был тем самым грубым и опасным Будой, но теперь в его движениях появилась осторожность. Он подошел со спины, когда я села обратно на кровать, и осторожно положил ладони мне на плечи.
— Ты меня дрессируешь, да? — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Как собаку. Заставляешь прыгать через обручи.
— Я просто учу тебя любить живого человека, а не свою собственность, — я откинула голову ему на плечо, чувствуя, как его руки начинают дрожать. — Тебе ведь самому так легче, разве нет? Тебе не нужно больше воевать со мной.
Гриша развернул меня к себе. Его взгляд был тяжелым, переполненным хорни-напряжением, которое он больше не пытался маскировать грубостью.
— Мне не легче, Кристина. Мне чертовски сложно. Я хочу сорвать с тебя эту футболку и запереть здесь еще на месяц, чтобы ты даже не думала о своих условиях. Но я... я не могу видеть, как ты гаснешь.
Он опустился передо мной на колени, обхватывая мои бедра руками. Это был самый властный человек в моей жизни, и сейчас он был в моей полной власти.
— Останься сегодня со мной. Просто так. Без платьев, без пацанов, без этого грязного люкса. Пожалуйста.
Это слово «пожалуйста» прозвучало из его уст как признание в любви. Моя победа была полной. Я запустила пальцы в его растрепанные волосы и слегка потянула на себя, заставляя его посмотреть мне в глаза.
— Хорошо, Гриш. Я останусь. Но только на моих условиях.
Этой ночью в пентхаусе «Меркурия» не было криков. Была тихая, глубокая близость, в которой его грубость встречалась с моей новой силой. Он брал меня осторожно, почти бережно, постоянно спрашивая взглядом: «Можно? Тебе не больно?». И в этом новом Грише было гораздо больше «звезды», чем в том, кто швырял деньги.
Мы засыпали, переплетясь телами, и я знала: хайвей продолжается. Но теперь за рулем была не только его жадность, но и моя тихая, несокрушимая власть. Еще не поздно было всё изменить. И мы это сделали.