19
Хайвей под колеса нашего нового внедорожника стелился бесконечной черной лентой. Гриша сам сел за руль, отказавшись от водителя — редкий случай, когда он хотел контролировать не только меня, но и саму дорогу. Мы ехали уже шесть часов, оставляя позади шумную Москву, «грязный люкс» и все тени прошлого. Его решение было спонтанным и резким, в его стиле: «Собирайся. Мы уезжаем туда, где нет связи. Мне нужно понять, кто ты такая без этого блеска, и кто я такой без своих цепей».
На границе области он остановил машину у моста над небольшой рекой.
— Телефон, Крис. Давай его сюда, — он протянул руку, и в его взгляде была та самая властная, жадная решимость.
Я молча отдала ему свой айфон. Гриша достал свой, переглянулся со мной и одним резким движением швырнул оба девайса в воду. Всплеск — и всё. Мы остались в цифровом вакууме.
— Теперь только ты и я, — прошептал он, вжимая педаль газа в пол. — Никаких пацанов, никаких сторис. Только этот чертов хайвей.
Дом, который он снял, находился на самом краю скалистого обрыва, окруженного густым лесом. Здесь не было панорамных окон Сити, только старое дерево, запах хвои и бесконечный шум ветра.
Первые два дня «ломка» была невыносимой. Гриша, привыкший к ежеминутному подтверждению своей значимости через уведомления и лайки, метался по дому как раненый зверь. Его характер, и без того непростой, обострился до предела. Он стал еще более резким, пошлым в своих шутках и грубым в движениях, пытаясь заполнить звенящую тишину леса собой.
— Чего ты молчишь, Кристина?! — его крик разорвал тишину третьего вечера. Мы сидели у камина, и свет пламени подчеркивал острые скулы его осунувшегося лица. — Я привез тебя сюда, я отказался от всего мира ради этой глуши, а ты сидишь и смотришь на огонь так, будто меня здесь нет!
Я медленно перевела на него взгляд. Моя мягкость, подпитанная тишиной, была моим главным щитом.
— Тебе просто страшно, Гриш, — спокойно ответила я. — Тебе страшно, потому что здесь нет OG Buda. Здесь есть только Гриша, которому не перед кем красоваться. И этот Гриша... он пустой? Или он просто не знает, как говорить со мной, если нельзя купить моё внимание новой шмоткой?
Он подскочил ко мне, рывком поднимая с дивана. Его хватка на моих плечах была жесткой, почти болезненной.
— Пустой?! — прорычал он мне в лицо, и от него пахло лесом и адреналином. — Ты думаешь, я — это только мои деньги? Ты думаешь, я не вывезу эту тишину? Я могу иметь любую бабу в этой стране, Крис! Любую! А я торчу здесь с тобой, выслушивая твои психологические бредни!
— Тогда почему ты не с ними? — я не отвела глаз. — Почему ты здесь, в этой глуши, держишь меня так, будто я — твой последний шанс не сойти с ума?
Он встряхнул меня, его лицо исказилось от ярости и той самой пошлой, жадной страсти, которая всегда вспыхивала в нем, когда он терял контроль.
— Потому что ты — мой наркотик, Кристина! Грязный, дорогой, изматывающий наркотик! Я ненавижу то, как ты на меня смотришь — будто ты видишь меня насквозь!
Он повалил меня на ковер перед камином. Его движения были лишены всякой грации, это была чистая, первобытная агрессия, смешанная с отчаянием. Он срывал с меня одежду так, будто пытался добраться до самой сути, до той Кристины, которую он не мог подчинить до конца.
Этой ночью он был особенно груб. Он брал меня с какой-то исступленной яростью, доказывая своё право собственности в условиях полной изоляции. Это была не любовь — это была битва двух душ в вакууме.
Но на рассвете, когда огонь в камине превратился в серый пепел, Гриша не ушел курить на балкон. Он остался лежать, прижимаясь ко мне со спины, и я почувствовала, как его тело бьет крупная дрожь.
— Крис... — прошептал он в тишине. — Я не знаю, как это делать.
— Что именно? — я повернулась к нему, касаясь его растрепанных волос.
— Жить без масок. Я привык, что я — Буда. Властный, богатый, опасный. А здесь... здесь я чувствую себя так, будто с меня содрали кожу. И мне больно от того, как ты на меня смотришь. Ты видишь во мне слабость, да?
— Я вижу в тебе человека, Гриш, — я прижала его голову к своей груди. — И эта слабость — самое дорогое, что ты мне когда-либо давал. Дороже всех сумок и пентхаусов.
Он замолчал, и впервые за всё время я почувствовала, как его хватка на моей талии стала не властной, а умоляющей. Он боялся. Боялся, что если он перестанет быть «хозяином», я увижу, насколько он на самом деле одинок.
— Ты не уйдешь? — спросил он, и в его голосе не было и тени прежнего пафоса. Только голая, неприкрытая правда. — Теперь, когда ты видела меня таким... жалким?
Я посмотрела на него. Мой Гриша. Грубый, пошлый, жадный, поломанный. Человек, который запирал меня в небесах, чтобы не потерять самого себя.
— Я никуда не уйду, Гриш. Пока ты честен со мной — я здесь. Но как только ты снова наденешь цепь и начнешь швырять в меня деньги вместо слов... хайвей найдет меня сам.
Он зарылся лицом в мою шею, и я почувствовала на коже его горячее дыхание. В эту ночь в лесу мы наконец-то перестали играть в «грязный люкс». Мы были просто Гришей и Кристиной. Двумя поломанными людьми на краю света, которые учились любить в абсолютной тишине.