13
Пентхаус в «Меркурии» за эти три недели превратился в стерильный склеп. Запах селективного парфюма и дорогого виски, который всегда был визитной карточкой Гриши, теперь полностью вытеснил резкий, бьющий в нос аромат антисептиков и медикаментов. Повсюду змеились провода мониторов, а мерный, монотонный писк аппаратуры отсчитывал секунды моей жизни, которая едва теплилась в моем истощенном теле, ставшем почти прозрачным на свету.
Гриша не отходил от моей кровати трое суток. Он отменил два сольных концерта, сорвал съемки клипа, на которые лейбл уже выделил бюджеты с шестью нулями, и просто перестал отвечать на любые звонки. Весь его мир, состоящий из графиков, охватов и «осенних» купюр, сжался до размеров моей бледной, почти безжизненной ладони, которую он сжимал в своих руках так сильно, будто пытался физически вкачать в меня собственную силу.
На четвертую ночь я окончательно вынырнула из вязкого бреда. Лихорадка отступила, оставив после себя звенящую, ледяную пустоту. В комнате царил густой полумрак, только холодные огни ночного Сити за панорамным окном напоминали о том, что мы всё еще в небесах, отрезанные от всего мира.
Я медленно, преодолевая тошноту, повернула голову на подушке. Гриша сидел в глубоком кресле прямо у моей кровати. Он выглядел страшно: щеки впали, глаза были обведены черными кругами бессонницы, на нем была та же футболка, в которой он зашел в квартиру три дня назад. Увидев, что я открыла глаза, он дернулся, его лицо на мгновение осветилось диким облегчением, но он тут же взял себя в руки, возвращая привычную жесткую, надменную маску.
— Пришла в себя? — его голос прозвучал как удар хлыста — грубо, почти враждебно. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила, Кристина? Ты думала, это эффектно? Думала, я оценю этот твой дешевый перформанс с лезвием в ванной?
Я не ответила. Я просто смотрела на него, чувствуя, как внутри начинает подниматься волна рыданий. Моя мягкость, моя израненная за эти недели изоляции душа сейчас не чувствовала ни ненависти, ни привычной дерзости. Только животную, почти первобытную потребность в нем. Несмотря на всё, что он сделал. Несмотря на клетку.
Я медленно, преодолевая свинцовую слабость в мышцах, потянулась к нему. Мои пальцы, на которых белели свежие бинты, едва коснулись его ладони, лежащей на одеяле.
— Гриша... — мой шепот сорвался на хрип. Я уткнулась лицом в его горячую руку, захлебываясь слезами, которые мгновенно намочили его кожу. — Прости меня... Пожалуйста, прости. Я... я теперь сделаю всё. Клянусь. Я буду такой, как ты хочешь. Я буду тихой. Я буду идеальной. Я стану твоей тенью, только не оставляй меня больше одну в этой тишине... Я не вывезу еще раз, Гриш. Пожалуйста.
Гриша замер. Он не бросился меня обнимать. Его тело оставалось каменным, неподвижным, а взгляд был направлен куда-то в пустоту над моей головой. В нем всё еще кипела та самая жадность до власти, смешанная с диким ужасом, который он испытал, найдя меня на кафельном полу.
— Сделаешь всё? — он резко вырвал руку и, подавшись вперед, грубо схватил меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его потемневшие глаза. — Теперь ты запела по-другому? Когда почувствовала, как жизнь уходит через порезы, ты вдруг решила стать послушной овечкой?
— Да... — я кивала, не переставая плакать, чувствуя, как его пальцы до боли впиваются в мою кожу. — Я буду твоей вещью, если нужно. Твоей куклой. Твоим проектом. Только будь рядом. Не уезжай.
Он смотрел на меня — исхудавшую, с синяками под глазами, с дрожащими губами — и я видела, как в его взгляде что-то с грохотом ломается. Ему не нужна была эта раздавленная, покорная тень. Ему не нужна была «идеальная кукла», которой он так долго и методично добивался своим «грязным люксом». Он вдруг с пугающей, ледяной ясностью осознал: всё, что он делал эти месяцы, вело именно к этому моменту. И этот момент — его самый позорный проигрыш. Ему до боли, до крика нужна была та живая Кристина, которая умела дерзить, которая смеялась ему в лицо и заставляла его сердце биться быстрее не от злости, а от азарта. А теперь перед ним лежало привидение, готовое предать себя ради крох его внимания.
Он резко отпустил мой подбородок, выругавшись так грязно, что я невольно сжалась. А потом он рывком притянул меня к себе. Это не было нежное объятие из фильмов. Он сжал меня так сильно, что у меня перехватило дыхание, буквально вминая мое хрупкое тело в свою грудь.
— Идиотка, — прорычал он мне в макушку, и в его голосе была такая концентрация боли и ярости, что у меня заложило уши. — Какая из тебя «идеальная кукла», Крис? Ты же прозрачная. Ты же сейчас рассыплешься у меня в руках, если я нажму чуть сильнее. Ты думаешь, мне нужен этот труп в шелках?
Он отстранился, глядя на мои забинтованные запястья. Его лицо снова стало каменным, он грубо, почти зло вытер слезы с моих щек своим большим шершавым пальцем.
— Ты будешь делать то, что я скажу, не потому что ты моя «вещь», — процедил он сквозь зубы. — А потому что я больше не позволю тебе дойти до такого состояния. Ты поняла? Если я увижу, что ты снова не ешь или смотришь в стену дольше минуты — я лично буду кормить тебя через зонд. Ты меня услышала?
— Гриша, я просто хотела, чтобы ты...
— Закрой рот, Кристина, — перебил он, и в этом «закрой рот» было больше заботы, чем в любом «я люблю тебя». — Сейчас ты выпьешь этот чертов бульон. Весь. До последней капли. И не смей на меня так смотреть, будто я тебя на казнь веду.
Он взял тарелку с тумбочки и начал подносить ложку к моим губам. Его движения были резкими, он всё еще злился — на себя, на меня, на ту Леру, которую он не смог спасти, и на то, что я заставила его снова чувствовать себя слабым.
— Ешь, я сказал, — он нахмурился, когда я попыталась отвернуться. — Если я еще раз увижу, что ты весишь меньше сорока пяти килограмм — запру в этой спальне уже без всяких интернетов и окон. Будешь сидеть под лампой, пока не порозовеешь.
Я смотрела на него, глотая теплую жидкость, и понимала: наш «грязный люкс» приобрел совершенно новый, пугающий оттенок. Он не стал святым. Он не стал «мягким». Он остался тем же хищником — грубым, властным, жадным до контроля. Но теперь он защищал свою добычу даже от неё самой. Теперь его грубость была единственным щитом, за которым он прятал свой страх потерять меня навсегда.
— Гриша... — прошептала я, когда тарелка опустела. — Еще не поздно? Ну, для нас?
Он поставил посуду на стол и на мгновение задержал руку на моей щеке. Его пальцы были горячими, а взгляд — тяжелым, нечитаемым.
— Поздно будет, когда твой пульс на этом мониторе станет ровной линией, Кристина. А пока ты здесь... пока ты дышишь мне в плечо... мы как-нибудь разберемся.
Он сел рядом на кровать, не выпуская моей забинтованной руки. Его ладонь накрыла мою, и это было самое честное признание, на которое он был способен. Утро в Сити было серым и холодным, но за панорамным стеклом больше не было той мертвой тишины. Там начиналась наша новая, ломаная жизнь, где грубость была любовью, а покорность — способом выжить.