12
Когда за Гришей захлопнулась массивная бронированная дверь пентхауса, я не устроила истерику. Я не пыталась кидаться на Артура, который встал живым истуканом у порога. Я просто стояла в центре огромной, вылизанной до блеска гостиной, слушая, как затихает гул лифта. Он уехал в тур на три недели. Перед уходом он даже не удостоил меня взглядом — просто бросил на полированный стол новую пухлую сумку с купюрами цвета осени и сухо проинструктировал охрану:
— Никаких выходов. Никаких звонков. Еду оставлять под дверью спальни. Если она хочет подумать — пусть думает в полной тишине. К моему возвращению я хочу видеть идеальную женщину, а не эту дерзкую девчонку.
Первые три дня я еще пыталась бороться. Я ходила по пустым комнатам, куталась в его огромные, пахнущие табаком худи, и убеждала себя, что это просто очередное испытание. Я должна стать лучше. Я должна стать той, кого он наконец-то полюбит по-настоящему, а не просто купит.
Но тишина в Сити — это не отсутствие звуков. Это гулкое, давящее эхо собственного одиночества. К пятому дню я начала плакать. Сначала это были тихие, подавленные всхлипы в подушку, чтобы Артур за дверью не заподозрил во мне слабость. Но к концу недели рыдания стали неконтролируемыми. Я плакала утром, когда холодный рассвет окрашивал бетонные стены в мертвенно-серый цвет; плакала днем, глядя на нетронутые подносы с едой, которые вызывали у меня только тошноту; плакала ночью, когда Москва за панорамным стеклом зажигала миллиарды равнодушных огней.
Нервное истощение накрыло меня внезапно. Я перестала различать время суток. Сон стал коротким и рваным, полным кошмаров, где Гриша уезжает по бесконечному хайвею, а я бегу за его машиной, пока мои ноги не превращаются в кровавое месиво. Я почти не ела. Мой желудок сжимался от одной мысли о пище, а тело становилось пугающе легким, почти прозрачным.
На десятый день я впервые потеряла сознание. Я просто шла в ванную, чтобы смыть с лица следы очередной бессонной ночи, когда мир внезапно накренился. Звуки исчезли, свет погас, и я рухнула на холодный мрамор пола. Когда я очнулась, в голове гудело, а на виске вздулась шишка. Я пролежала так около часа, глядя на безупречно белый потолок, и понимала: я исчезаю. И самое страшное — мне было почти всё равно.
На вторую неделю тишина в пентхаусе начала шептать. Я часами сидела перед зеркалом, вглядываясь в свои осунувшиеся черты. «Он хочет идеальную», — билось в моей голове, как раненая птица. — «Я должна быть совершенством. Чистой. Покорной. Безмолвной».
Я начала истязать себя мыслями о своей неполноценности. Почему он меня не любит? Что во мне не так? Может, я слишком шумная? Слишком мягкая? Или, наоборот, слишком дерзкая? Я пыталась репетировать улыбку, которая бы ему понравилась, но в зеркале отражался только оскал черепа, обтянутого кожей.
Нервный срыв случился на пятнадцатый день. Я разбила все флаконы духов, которые он мне дарил. Комната наполнилась удушающим, сладким ароматом роскоши и тлена. Я кричала, срывая голос, пока в горле не появился вкус крови. Я швыряла пачки денег в камин, глядя, как горят пять тысяч за пятью тысячами, превращаясь в серый пепел. Эти деньги не могли купить мне его взгляд. Они не могли согреть меня в этом бетонном мешке.
Когда силы иссякли, я заперлась в ванной. В голове была звенящая, ледяная пустота. Я посмотрела на свои руки — тонкие, с выпирающими венами.
— Я стану идеальной, Гриш, — прошептала я, и мой голос напугал меня своей безжизненностью. — Я стану такой тихой, что ты даже не заметишь моего дыхания.
Я взяла лезвие. Оно блеснуло в свете диодных ламп, холодное и манящее. Это был единственный способ прекратить эту невыносимую пытку одиночеством. Первый порез на запястье был почти безболезненным — просто тонкая красная линия, которая мгновенно начала наполняться яркой, горячей кровью. Это было красиво. Это было по-настоящему. Наконец-то в этом «грязном люксе» появилось что-то, что нельзя было купить.
Я сделала второй надрез. Глубже. Теплая жидкость начала стекать в раковину, пачкая белоснежный фаянс багровыми разводами. Голова закружилась, в ушах запел ветер с хайвея. Я почувствовала странную легкость, будто все мои обиды, всё моё «люблю и ненавижу» вытекало вместе с этой кровью.
Я снова потеряла сознание, соскользнув по стенке душевой кабины на пол.
21-й день. Возвращение Гриши.
Гриша зашел в пентхаус с видом победителя. Тур был триумфальным, гонорары жгли карман, а эго раздулось до размеров этой башни. Он ожидал увидеть меня — покорную, тихую, ждущую его в «том самом платье», готовую искупать свою вину.
— Крис! Я дома! — его голос прогрохотал в пустой гостиной.
Тишина. Лишь мерный гул вентиляции и запах застоявшихся духов.
Он нашел меня в спальне. Я лежала на огромной кровати, завернутая в простыни, как в саван. Мои руки были наспех перебинтованы какими-то лоскутами — Артур нашел меня в ванной за пару дней до приезда босса и, перепуганный до смерти, сам обработал раны, не смея вызвать врачей и нарушить приказ о секретности.
Гриша замер на пороге. Сумка с деньгами выпала из его рук, и пачки рассыпались по полу, но он даже не взглянул на них. Его властность, его пошлая уверенность в своей правоте, его жадность до контроля — всё это рухнуло, как карточный домик. Он медленно подошел к кровати, глядя на мои провалившиеся щеки и на пожелтевшие бинты.
— Кристина... — его голос, всегда такой твердый и надменный, вдруг надломился. — Малыш, что ты с собой сделала?
Я с трудом разомкнула веки. Мой взгляд прошел сквозь него, цепляясь за небо за окном.
— Я просто... я просто хотела стать идеальной для тебя, Гриш, — прошептала я, и каждая буква давалась мне с трудом. — Ты же хотел, чтобы я молчала? Ты хотел, чтобы я не мешала тебе своими чувствами? Смотри... теперь я совсем тихая. Теперь я такая, как ты любишь.
Гриша упал на колени перед кроватью. Он схватил мою забинтованную руку, прижимая её к своему лицу, и я почувствовала, как на мои пальцы падают его горячие слезы. Этот жесткий, жадный, властный человек сейчас выглядел так, будто у него самого вырезали сердце без наркоза.
Он наконец-то получил то, к чему стремился — абсолютную покорность. Но вместо живой, дерзкой Кристины перед ним лежала тень, которая была готова уйти в ту самую тьму, из которой нет возврата.
Утро наступило. Но в Сити всё еще была ночь.