11
Мы вернулись в пентхаус, когда небо над Москвой окончательно выцвело, превратившись в грязный, тревожный холст, залитый огнями рекламы. Гриша был на безумном кураже. Он не выпускал из рук телефон, то и дело переслушивая сырые дорожки со студии, и его лицо светилось тем самым хищным, пошлым восторгом, который бывает у коллекционера, заполучившего редчайший, запрещенный экземпляр. Он расхаживал по гостиной, заказывая доставку элитного алкоголя, словно мы праздновали не моё моральное изнасилование, а общую победу в лотерее.
Я сидела на широком подоконнике, обняв колени. Мой голос после записи осип, горло саднило, а внутри было пусто и гулко, как в здании после пожара. В ушах всё еще вибрировал его яростный крик через студийное стекло: «Дай мне агонию!».
— Это будет тотальный разнос, Крис, — он подошел ко мне, сияя, и попытался притянуть к себе, по-хозяйски положив руку на бедро. — Рынок просто ляжет. Такого звука, такой искренности еще не было. Ты выдала базу. Я всегда знал, что в тебе это сидит.
Я резко отстранилась. Его прикосновение сейчас ощущалось как ожог кислотой. Я посмотрела на него — на его тяжелые золотые цепи, на его уверенную, властную ухмылку, на его глаза, в которых всегда горела жадность до обладания. И вдруг поняла то, что боялась признать все эти месяцы на хайвее.
— Гриша... — мой голос прозвучал надтреснуто, как старая пластинка. — Зачем тебе это всё? Зачем тебе мой голос в этой песне?
— Я же сказал: это искусство, — он раздраженно дернул плечом, недовольный тем, что я смею портить ему триумф своим упадническим настроением. — Это масштаб. Это новый уровень для нас обоих.
— Нет, — я медленно покачала головой, и первые слезы, густые и горькие, наконец обожгли щеки, размывая остатки грима. — Это не масштаб. Это твоя личная реанимация.
Я встала, чувствуя, как внутри закипает та самая дерзость, рожденная из абсолютного, кристального отчаяния.
— Гриша, ты ведь не любишь меня. Правда? Ты никогда меня не любил. Ни когда покупал те сумки, ни когда запирал в лесу.
Он замер. Улыбка медленно сползла с его лица, обнажая жесткую, холодную маску «Гриши», который не привык к возражениям.
— Кристина, не начинай свою дешёвую драму. Я вытащил тебя из той дыры, я одеваю тебя в шёлк, я трачу на тебя миллионы...
— Ты любишь Леру! — выкрикнула я, и мой крик захлебнулся в рыданиях. — Ты любишь ту, которую не смог удержать! Ты любишь свой гребаный идеал, который сам же и уничтожил! А мной... мной ты просто хочешь закрыть эту дыру в своей совести. Ты заставляешь меня петь её последние слова, ты наряжаешь меня в её стиль, ты запираешь меня на этой высоте, потому что боишься, что если я исчезну — ты останешься один на один со своей виной!
Я сделала шаг к нему, несмотря на то, что его взгляд стал по-настоящему опасным.
— Так может, не стоит нам быть вместе? Найди себе Леру, а не используй меня! Я тебя люблю — также как и ненавижу. Но ты... ты никогда не любил меня. От этого мне больно больше всего: что ты всегда во мне видел другого человека.
Гриша сорвался. С тихим звериным рыком он схватил со стола бутылку виски и с дикой силой швырнул её в стену прямо за моей головой. Осколки хрусталя брызнули мне на волосы, один из них задел плечо, но я даже не вздрогнула. Его ярость была абсолютной, химически чистой. Он подлетел ко мне в один прыжок, схватил за плечи и начал трясти так, что у меня перед глазами поплыли огни Сити.
— ТЫ ДУМАЕШЬ, ТЫ САМАЯ УМНАЯ?! — взревел он, и в его голосе я впервые услышала ту самую надломленную, пошлую боль, которую он скрывал за грязным люксом. — Да, я любил её! И да, я ненавижу себя за каждый грёбаный день без неё! Но ты здесь, потому что я так ХОЧУ! Потому что я купил твою жизнь со всеми потрохами! Если я захочу, чтобы ты была Лерой — ты будешь ею! Если я захочу, чтобы ты была никем — ты просто растворишься в этом тумане за окном!
Он прижал меня к холодному стеклу пентхауса, нависая сверху всей своей массой. Его дыхание было тяжелым, смешанным с запахом алкоголя и ярости.
— Ты решила поиграть в мою совесть? Решила, что можешь судить меня за то, как я выживаю? Ты — просто девчонка, которая слишком дорого мне обходится. И если ты думаешь, что твои слезы или твоё «люблю-ненавижу» что-то меняют в этой пищевой цепочке... ты глубоко ошибаешься, Крис.
Он грубо, болезненно впился в мои губы поцелуем, который больше напоминал попытку физически стереть мои слова. Его руки блуждали по моему телу с какой-то злой, жадной торопливостью, сминая тонкую ткань платья. Он хотел доказать — себе, мне, призраку Леры — что он всё еще абсолютный хозяин этого «грязного люкса».
Я перестала сопротивляться. Моя мягкость окончательно превратилась в безжизненную пустоту. Я просто стояла, позволяя ему делать всё, что он хочет, пока слезы катились по моим щекам, смешиваясь с его слюной и запахом табака. Это было окончательное признание: я — временный пластырь. Я — заместительница. Я — живой памятник его самой страшной ошибке, который он будет реставрировать, пока не надоест.
— Посмотри на меня, — прошептал он, отрываясь от моих губ. Его глаза были дикими, зрачки расширены до предела. — Ты моя. Слышишь? Даже если я вижу в тебе её — ты моя. И ты никуда не уйдешь отсюда, пока я не разрешу тебе окончательно сломаться.
Он подхватил меня под бедра и понес в сторону спальни. В ту ночь он был особенно жестким и властным, словно через физическую боль пытался вытравить из меня ту правду, которую я посмела озвучить. Он брал меня снова и снова, требуя, чтобы я называла его имя, чтобы я признавала его власть, чтобы я каялась за свою дерзость.
А я... я смотрела в потолок, на блики ночной Москвы на 62-м этаже, и понимала: я заперта не в пентхаусе. Я заперта в его искаженной памяти. И мой тюремщик никогда не выпустит меня на свободу, потому что без меня его мир — это просто куча «осенних» купюр, которыми он тщетно пытается заклеить дыру в собственном сердце.
Тишина в небесах стала оглушительной.