10
Утро в «Меркурии» началось не с кофе, а со звука открывающейся двери и резкого запаха одеколона, который за месяц стал для меня синонимом неволи. Гриша не спал — я видела это по его лихорадочно блестящим глазам и какой-то пугающей, избыточной энергии. Он швырнул на кровать пакет с одеждой.
— Вставай, Крис. У нас забронировано время. Сегодня ты станешь частью истории.
Я смотрела на него, сжимая край одеяла. Моя мягкость, моя податливость сейчас боролись с первобытным ужасом. Я знала, что он задумал. Он хотел выставить мою агонию напоказ.
— Гриш, пожалуйста... — мой голос сорвался. — Давай не поедем. Я не певица. Я не хочу... не хочу трогать эту тему. Давай просто забудем про Леру, я больше никогда не спрошу, клянусь.
Он подошел к кровати, навис надо мной, и я почувствовала, как от него исходит холодная, властная уверенность.
— Поздно, Кристина. Ты сама открыла этот ящик. Теперь ты досмотришь то, что внутри, до конца. Одевайся. Черное худи, капюшон на глаза. Мне не нужно, чтобы ты выглядела как звезда. Мне нужно, чтобы ты выглядела как жертва.
Путь на студию: Хайвей в никуда
Мы ехали в его «Майбахе». Москва за окном была серой, окутанной предрассветным туманом, который скрывал верхушки небоскребов. Гриша сидел рядом, уткнувшись в телефон, быстро набрасывая строчки в заметках. Его пальцы летали по экрану, а на губах блуждала та самая злая, торжествующая улыбка.
— Гриша, послушай меня, — я коснулась его рукава, и меня затрясло. — Это неправильно. Ты же сам говорил, что это «грязный люкс», что это наша приватность. Зачем ты выносишь это в микрофон? Ты же понимаешь, что это... это как танцевать на костях.
Он даже не повернул головы.
— Искусство требует грязи, Крис. Все великие треки написаны кровью. Ты думала, я буду вечно петь про тачки и бренды? Нет. Мне нужна драма, от которой у людей будут волосы дыбом вставать. И ты мне её дашь.
— Я не смогу спеть это! — я сорвалась на крик, переходя в ту самую дерзость отчаяния. — Я не буду твоим инструментом! Уволь меня, брось меня, верни в тот лес, но не заставляй меня проживать ЕЁ смерть ради твоих охватов! Ты жадный, Гриша! Ты жадный до чужой боли!
Он резко затормозил, так что я едва не влетела в переднее сиденье. Водитель тактично закрыл перегородку. Гриша повернулся ко мне, и в его взгляде была такая густая, черная ревность, смешанная с властностью, что я задохнулась.
— Ты будешь петь, Кристина. Потому что если ты не сделаешь этого, я найду способ сделать твою жизнь здесь еще более невыносимой. Ты хочешь сидеть в наручниках не две недели, а два месяца? Хочешь, чтобы я заколотил окна в пентхаусе?
Он схватил меня за подбородок, впиваясь ногтями в кожу.
— Ты споешь этот текст. И ты сделаешь это так, чтобы я поверил. Каждое слово Леры должно звучать из твоих губ как приговор. Тебе же жалко её? Вот и покажи мне эту жалость.
Я замолчала, глотая слезы. Он был непробиваем. Его жадность до творческого признания и его одержимость контролем слились в одно целое. Для него я больше не была Кристиной. Я была резонатором для его безумия.
Студия. 12:00.
На студии было непривычно тихо. Обычно здесь толпились пацаны из Melon Music, гремел смех и пахло травой. Сегодня Гриша выгнал всех, кроме самого верного звукорежиссера и пары человек из охраны. Воздух был наэлектризован.
— Заходи в кабину, — приказал он, указывая на стеклянный аквариум.
Я зашла. Стены, обитые поролоном, мгновенно съели все звуки. Я осталась один на один с микрофоном и его взглядом через стекло. Гриша сел за пульт, надел наушники и кивнул звукачу.
— Крис, на стойке текст. Читай.
Я опустила глаза на лист бумаги. Мои руки задрожали так, что лист едва не выскользнул. Это не были рифмы Гриши. Это были рваные, неровные строчки, написанные женской рукой. Сбивчивые предложения, пятна от слез на бумаге... Это были выдержки из предсмертной записки Леры, которые он положил на тяжелый, депрессивный бит.
— Я... я не могу, Гриша. Это её слова. Она просила отпустить её... — прошептала я в микрофон.
— ПОЙ! — его голос в наушниках ударил, как хлыст. — Не рассуждай, а пой! Дай мне тот звук, который был в лесу, когда ты поняла, что я тебя нашел. Дай мне ту агонию!
Музыка началась. Тяжелый, вязкий бас начал вибрировать в моих стопах. Я начала читать. Сначала тихо, запинаясь, но Гриша прерывал меня снова и снова.
— Еще раз! Слишком фальшиво! Не верю! Ты не чувствуешь её! Представь, что это ТЫ лежишь в той ванне! Представь, что это ТВОИ карты заблокированы!
Он доводил меня. Он специально напоминал мне о каждом моем унижении, о каждой ночи в пентхаусе, о том, как он швырял мне деньги в лицо. Он бередил мои свежие раны, чтобы получить нужный тембр.
— Давай, Кристина! Ты же дерзкая! Ты же хотела правды! Вот она, твоя правда! Спой им, как я тебя сломал!
Я сорвалась. На десятом дубле я начала рыдать прямо в микрофон, выкрикивая эти страшные слова Леры о том, что «золото на шее душит сильнее веревки». Мой голос срывался, хрипел, я захлебывалась слезами, а Гриша... Гриша сидел за стеклом и с восторгом смотрел на индикаторы уровня звука.
— ДА! Вот это оно! Не останавливайся! Пишем дальше! — орал он, и в его глазах была такая жадность, такая пошлая радость от удачного кадра, что мне стало по-настоящему страшно.
Он не видел во мне человека. Он видел «хит».
Когда запись закончилась, я сползла по стене кабины на пол. Я чувствовала себя выпотрошенной. Он заставил меня не просто спеть — он заставил меня совершить предательство самой себя.
Гриша зашел в кабину. Он не обнял меня, не вытер слезы. Он просто поднял меня за плечи и посмотрел в глаза.
— Это будет пушка, Крис. Ты даже не представляешь. Теперь ты навсегда связана со мной этим треком. Ты и Лера. Мои идеальные музы.
Он поцеловал меня в лоб — холодным, коротким поцелуем — и вышел отдавать указания по сведению. Я осталась стоять в тишине кабины, понимая, что «еще не поздно» окончательно превратилось в «слишком поздно». Он не просто купил мое тело. Он купил мой крик. И теперь этот крик будет продаваться по всей стране за купюры цвета осени.