9
Месяц в «Меркурии» превратил мою жизнь в бесконечный, зацикленный замедленный кадр. Здесь, на высоте двухсот метров над землей, время не текло — оно застаивалось, как затхлая вода в закрытом золотом резервуаре. Гриша не снимал с меня стальные «браслеты» первые две недели, пока мои запястья не превратились в сплошной багрово-синий след, а кожа не начала гореть от каждого движения. Он проверял их каждое утро, проверял их каждую ночь, затягивая чуть сильнее, если видел в моих глазах хотя бы тень той дерзости, с которой я бежала через лес.
Потом он сменил гнев на милость. Но эта милость была во сто крат страшнее его ярости.
Он начал заваливать меня вещами. Пентхаус превратился в склад люксовых брендов. Каждый день в прихожей вырастали горы пакетов из ЦУМа и бутиков Столешникова: тяжелый шелк, тончайшее кружево, грубая кожа, пахнущая так же, как салон его «Майбаха». Он наряжал меня лично, как дорогую шарнирную куклу. Он выбирал мне белье, выбирал цвет помады, расчесывал мои спутанные волосы, втирая в них липкие, пахучие масла. Он водил меня по пустому, гулкому пентхаусу, выставлял в нужные позы на фоне панорамы Москвы, затянутой смогом, и делал десятки снимков.
Мир в соцсетях видел глянцевую картинку «грязного люкса» — идеальную пару на вершине Олимпа. Я видела в отражении бронированного стекла только свои пустые, выжженные изнутри глаза.
Гриша стал патологически одержим моей покорностью. Его хорни-напор не утихал ни на час — он брал меня везде, где застигало его желание: на холодном мраморе кухонного острова, у ледяного панорамного окна, прямо в гардеробной среди коробок с туфлями за сотни тысяч. Он словно пытался физически вытравить из меня саму память о том, что я когда-то была свободной. Он хотел заполнить собой каждую щелочку моего сознания, каждый мой вдох превратить в свой выдох. Но чем больше он забирал, тем меньше меня оставалось. Я превращалась в вакуум.
— Почему ты вечно молчишь, Крис? — он резко, со стуком отставил бокал с виски и рывком повернул мое лицо к себе, впиваясь пальцами в подбородок.
Мы сидели на полу у камина. В камине догорали остатки каких-то документов — он постоянно что-то жег, словно зачищал следы преступления длиной в целую жизнь. Месяц назад здесь, в этой же золе, исчезла правда о Лере.
— Я купил тебе те серьги с изумрудами, о которых ты ныла в прошлом месяце. Я привез тебе ужин из «Ласточки». Я трачу на тебя больше времени, чем на свои гребаные треки. Почему ты смотришь на меня так, будто я — пустое место? Где твоя дерзость, Кристина? Где та сука, которая бежала от меня босиком по трассе?
Внутри меня что-то надломилось. Моя мягкость, которая весь этот месяц служила мне щитом, вдруг истончилась до предела, обнажая ледяное, прозрачное отчаяние. Я посмотрела в огонь, где когда-то плавились фотографии девушки, так похожей на меня нынешнюю.
— Ты тоже расчесывал ей волосы перед зеркалом, Гриш? — мой голос прозвучал так тихо, что его едва перекрывал гул вентиляции.
Гриша замер. Его ладонь, лениво поглаживавшая мое плечо под шелковым халатом, напряглась, превратившись в стальной капкан. В комнате мгновенно, физически ощутимо похолодало.
— О ком ты сейчас бредишь? — его голос стал низким, гортанным, предупреждающим. Так рычит хищник перед тем, как перекусить хребет добыче.
— О Лере, — я впервые за тридцать дней нашла в себе силы посмотреть ему прямо в зрачки — черные, расширенные, пугающие. — О той, чьи надломленные крики ты бережно хранил на диктофоне в сейфе. О той, чью жизнь ты стер ластиком, как неудачную строчку в тексте. Ты тоже привозил ей изумруды после того, как в кровь сбивал руки об её лицо? Или она была менее капризной? Или она просто стоила дешевле, чем я?
Гриша вскочил на ноги с такой скоростью, что я не успела даже вскрикнуть. Одним яростным движением он опрокинул массивный столик из закаленного стекла. Дорогой хрусталь разлетелся в мелкую крошку, заливая ковер коллекционным виски, запах которого мгновенно ударил в голову. Его лицо исказилось в такой гримасе бешенства, какой я не видела даже во время нашей погони.
— ЗАТКНИСЬ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ЗАТКНИСЬ! — взревел он, и этот ор, казалось, заставил содрогнуться все шестьдесят два этажа башни «Меркурий». — Ты не имеешь права произносить это имя своими губами! Ты ни черта не знаешь о том, что произошло!
Он в два прыжка преодолел расстояние между нами, схватил меня за волосы и буквально вздернул на ноги. Его хватка была такой нечеловеческой, что я почувствовала, как кожа на черепе натягивается до предела, а перед глазами плывут черные пятна.
— Ты залезла в мой сейф, Кристина. Ты увидела ту грязь, которую я годами прятал от солнца. Лера была слабой! Понимаешь ты своим куриным мозгом?! Она не ценила то, что я ей давал! Она предала меня в тот самый момент, когда я был готов положить к её ногам весь этот гребаный мир! Она хотела разрушить всё, что я строил кровью и потом!
— Она просто хотела быть живой, Гриша! — закричала я в ответ, и моя дерзость, похороненная под тоннами страха, вдруг вырвалась наружу колючим пламенем. — Она хотела дышать, не спрашивая у тебя разрешения! Ты довел её до того, что она выбрала пустоту внутри вен, лишь бы не быть твоей вещью! Ты боишься, да? Я вижу это! Ты боишься, что я сделаю то же самое, и твой «идеальный мир» снова даст трещину!
Гриша замахнулся. Его тяжелая рука замерла в считанных миллиметрах от моего лица. Его всего трясло — крупная, лихорадочная дрожь била его плечи. Я видела, как в его глазах безумная, жадная злоба борется с чем-то похожим на дикий, животный страх. Он был властным, патологически жадным до обладания каждой секундой моей жизни, но сейчас он выглядел как человек, чей самый страшный кошмар материализовался прямо посреди гостиной.
— Ты никуда не уйдешь, — прошипел он, вжимая меня спиной в стену так сильно, что я почувствовала, как бетон давит на позвоночник. — Ты не Лера. Я не позволю тебе сломаться. Я не позволю тебе исчезнуть. Ты будешь моей, даже если мне придется превратить эту квартиру в склеп и приковать тебя к кровати до конца твоих дней. Я куплю тебе лучших врачей, лучших охранников, но ты будешь дышать только со мной.
— Ты уже приковал меня, Гриш, — я горько, почти истерично усмехнулась, чувствуя, как на губе лопнула кожа — старая рана снова дала о себе знать. — Посмотри на меня внимательно. Меня здесь нет. Ты спишь с пустой оболочкой. Тебе действительно нравится этот твой «грязный люкс»? Нравится каждый вечер обладать трупом, который просто научился вовремя открывать глаза?
Он оттолкнул меня с такой силой, что я отлетела на кожаный диван, больно ударившись локтем. Он начал мерить комнату шагами, хватаясь за голову, бормоча что-то невнятное под нос. Его яростное-состояние, его жажда близости испарились в секунду, сменившись тяжелой, удушающей паранойей.
— Ты думаешь, ты самая умная... Ты думаешь, ты можешь играть со мной в психолога... — он резко остановился и посмотрел на меня. В его взгляде появилось нечто совершенно новое. Не просто пошлость или гнев, а маниакальный, холодный блеск творца, который решил сотворить монстра. — Хорошо. Раз ты хочешь правды. Раз ты так жаждешь «настоящего»... Завтра мы едем на студию.
— Что? — я опешила, не понимая, к чему он клонит.
— Ты запишешь фит со мной, Кристина. Ты же так хотела внимания? Ты его получишь. Мы запишем песню про Леру, — он зло, торжествующе улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого физического наказания. — Ты споешь её слова. Ты проживешь её боль прямо в микрофон. Весь мир будет слушать, как ты захлебываешься в своих чувствах, и все будут думать, что это просто «великое искусство». Я сделаю твой страх бессмертным. Чтобы ты никогда, слышишь, никогда не смогла от него отмыться. Я превращу твою агонию в платину.
Он подошел ко мне вплотную, опустился на колени между моих ног и грубо, почти болезненно поцеловал меня в шею, оставляя новый, багровый след поверх старых.
— Теперь ты понимаешь разницу между вами? Леру я прятал в тени. Тебя я выставлю на всеобщее обозрение. Ты — мой главный проект. Мой личный Highway в ад. И ты никуда не исчезнешь, пока я не допишу последнюю ноту этой истории.
Он встал, поправил одежду и вышел из комнаты, заперев дверь спальни на электронный замок снаружи. Тишина в небесах стала абсолютной. Я затронула тему, которую нельзя было трогать, и теперь мой тюремщик решил превратить мое медленное сумасшествие в свой самый громкий альбом.
Я свернулась калачиком на огромной кровати, слушая, как воет ветер за бронированным стеклом 62-го этажа. Лера не спаслась. Она стала пеплом. И я, кажется, тоже стремительно превращаюсь в прах. Мы обе были лишь дорогим топливом для его таланта. Грязным, порочным, «осенним» топливом, которое он сжигал, чтобы осветить свой путь к славе.