8
Дверь кабинки не выдержала второго удара. Замок с мясом вырвало из пластика, и я едва успела отскочить к унитазу, прижимая папку к груди, как единственный щит. Гриша стоял в проеме, заполняя собой всё пространство тесного туалета. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — черными провалами, в которых кипела смесь первобытной ярости и болезненного торжества.
— Попалась, — выдохнул он, и этот звук был похож на шипение змеи.
Он не стал разглагольствовать. Одним резким движением он выхватил папку из моих ослабевших рук и, схватив меня за предплечье, потащил к выходу. Я пыталась упираться, мои кроссовки скользили по кафелю, но его сила была абсолютной. Охрана уже перекрыла служебный вход ТЦ. Нас ждал тонированный «Майбах», стоящий на аварийке прямо у дверей.
— В машину. Живо, — процедил он, буквально заталкивая меня на заднее сиденье.
Двери заблокировались с глухим, окончательным щелчком. Гриша сел рядом, швырнув папку на пол под ноги. Он дышал тяжело, его трясло от адреналинового отката и ярости, которая требовала немедленного выхода.
— В «Меркурий». На 62-й, — скомандовал он водителю.
Всю дорогу он молчал, но это молчание было страшнее любых криков. Он смотрел в окно, барабаня пальцами по кожаному подлокотнику, и я видела, как на его шее пульсирует жилка. Я сжалась в углу, чувствуя себя раздавленной. Моя мягкость, мой страх, моя зависимость от него — всё это снова взяло верх. Я смотрела на свои ободранные колени и понимала: побег не просто не удался, он сделал мою ситуацию в сто раз хуже.
Башня «Меркурий». 62 этаж.
Лифт поднялся на нужный этаж за считанные секунды. У меня заложило уши, а в животе образовался холодный ком. Гриша затащил меня в пентхаус — это была его «секретная» квартира, о которой не знали даже пацаны из Мелона. Здесь не было уютных диванов или мягких ковров. Только голый бетон, хром, стекло и минималистичная мебель черного цвета.
Он швырнул меня на огромную кровать в центре комнаты. Панорамные окна открывали вид на ночную Москву, которая с такой высоты казалась россыпью бисера. Бежать отсюда было некуда — только вниз, в бездну.
Гриша медленно подошел к камину, достал из папки документы Леры и, не глядя на них, бросил в огонь. Я смотрела, как пламя жадно слизывает лица на фотографиях, как чернеют страницы с диагнозами.
— Нет! Гриша, зачем?! Ты же... ты же её убил этим! — закричала я, вскакивая с кровати.
Он обернулся так резко, что я отпрянула. В два шага он сократил расстояние, схватил меня за горло и прижал к холодному стеклу окна. Я видела отражение города в его глазах.
— Я никого не убивал, Кристина, — его голос был пугающе спокойным. — Я просто удалил битый файл. Лера была браком. Она не вывезла этой жизни. Она хотела «настоящего», не понимая, что настоящее — это то, что я ей давал. Эти сумки, эти отели, эту власть.
Он сжал пальцы чуть сильнее, заставляя меня приподняться на цыпочки. Его взгляд опустился к моим губам, и в нем вспыхнула та самая пошлая, жадная искра.
— Ты думала, ты особенная? Думала, ты умнее её? Ты залезла туда, куда тебе не позволено. Ты узнала секрет, который стоит дороже твоей жизни.
Он отпустил мое горло, но тут же рванул футболку вниз, оголяя плечи.
— Ты хотела «грязного люкса», Крис? Теперь ты получишь его в чистом виде. Ты будешь сидеть здесь. Без связи. Без одежды. Без права подходить к двери. Ты будешь моей тенью на этой высоте. И если я захочу, чтобы ты улыбалась — ты будешь улыбаться так, будто это твой последний день.
Он схватил мои руки и завел их за спину, защелкивая на запястьях тяжелые стальные наручники. Не те золотые «змеи» с хайвея — настоящие, холодные, со скрежещущим механизмом.
— Это чтобы ты не вздумала снова что-то «сверять» на своем теле, — прошептал он, кусая меня за мочку уха. — Теперь твои руки принадлежат мне. Как и твои ноги. Как и твой голос.
Он повалил меня обратно на кровать, нависая сверху всей своей массой. От него пахло дорогим виски и той самой властью, которая теперь стала абсолютной. Он был зол, он был патологически ревнив к тому, что я узнала правду, и его хорни-состояние превратило это примирение в акт окончательного подчинения.
— Посмотри на город, Кристина, — приказал он, вжимаясь в меня. — Смотри на этих муравьев внизу. Никто из них не придет тебе на помощь. Никто не знает, что ты здесь. Для мира ты — звезда, которая просто ушла на «детокс». Для меня ты — вещь, которую я вернул на полку. И на этот раз я приклею тебя так крепко, что ты забудешь собственное имя.
Я плакала, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как сталь режет кожу на запястьях. Моя мягкость была растоптана. Моя дерзость была выжжена вместе с той папкой. Я была заперта в небесах, в самом сердце «грязного люкса», который превратился в изощренную камеру пыток.
— Скажи это, — прошептал он, срывая с меня остатки ткани. — Скажи, чья ты.
— Твоя... — выдавила я, захлебываясь слезами. — Я твоя, Гриш.
— Вот и умница, — он зло усмехнулся, целуя след от моих слез. — Больше не смей в этом сомневаться. Еще не поздно осознать, что твоя жизнь закончилась там, на 42-м километре хайвея. Теперь есть только МЫ. И эта тишина над Москвой.
Этой ночью он не давал мне уснуть. Он требовал, он подчинял, он заставлял меня чувствовать каждое его движение, доказывая свое право собственности снова и снова. Плен в небесах начался. И на этой высоте не было кислорода — только его ядовитая, всепоглощающая любовь.