14
Прошло две недели с того момента, как я начала заново учиться дышать без помощи аппаратов и капельниц. Пентхаус в «Меркурии» за это время изменился до неузнаваемости, подстраиваясь под новую манию Гриши. Он, одержимый контролем и безопасностью, перенес сюда всё самое необходимое: просторная гостиная теперь была загромождена студийными мониторами, микрофонными стойками и километрами змеившихся по дорогому паркету черных проводов. Он отменил все гастроли, интервью и съемки, превратившись в моего личного тюремщика, продюсера и сиделку в одном лице.
Его грубость никуда не исчезла — она просто трансформировалась, приняв форму патологической, агрессивной опеки. Теперь он не орал на меня из-за «неправильного взгляда» или не вовремя выложенного фото. Он рявкал, если я отказывалась от второй ложки пресной каши, или если замечал, что я пытаюсь спрятать под языком горькую таблетку.
— Крис, мать твою, ты опять решила со мной поиграть?! — его голос громом раскатился по квартире, когда он нашел ярко-красную капсулу, запрятанную в складках дивана.
Я вздрогнула так сильно, что горячий чай из чашки плеснул мне на колени. Моё тело всё еще помнило ту липкую тишину изоляции и холод лезвия на запястьях. Стоило ему хоть немного повысить тон, как перед глазами темнело, а сердце начинало биться где-то в самом горле, мешая сделать вдох. Я инстинктивно сжалась, буквально вжимаясь в спинку кресла и прикрывая руками шею — жест, который он ненавидел больше всего.
— Не ори на меня... пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, как на глаза мгновенно наворачиваются горячие, предательские слезы. — Просто... просто не делай так. Мне больно от твоего голоса.
Гриша замер на полпути к дивану. Я видела, как он до белизны в костяшках сжал кулаки, как на его шее вздулись вены от сдерживаемого бешенства. Он боролся с собственной природой. Ему до зуда в ладонях хотелось подойти, встряхнуть меня за плечи, заставить подчиниться своей воле силой, как он привык. Но мой испуганный, затравленный взгляд действовал на него как ледяной душ. Он резко, со свистом выдохнул и сел на край журнального столика прямо передо мной.
— Я не ору, — процедил он сквозь зубы, стараясь максимально сбавить децибелы, но в его низком голосе всё равно вибрировала опасная, подавляющая властность. — Я просто хочу, чтобы ты наконец начала соображать своей пустой головой. Ты хочешь обратно в реанимацию? Хочешь, чтобы я снова выламывал дверь в ванную и находил тебя там в луже крови? Пей, я сказал. Иначе я сам её тебе засуну, и тебе это точно не понравится.
Я послушно взяла таблетку, глотая её без воды. Мои руки всё еще слегка дрожали, а запястья, тщательно скрытые под длинными рукавами безразмерного худи, ныли при каждом движении.
К середине второй недели ко мне начали возвращаться не только физические силы, но и та самая «зубастость», которую он когда-то так ценил в « Babekris». Я начала медленно, мелкими порциями впрыскивать свою дерзость в наше общение, проверяя, насколько далеко он позволит мне зайти теперь, когда я была для него хрупким сосудом.
Я начала «кусаться» в ответ. Если он приказывал мне надеть теплые носки, я демонстративно ходила босиком по холодному мрамору. Если он включал на студийных колонках свои новые, агрессивные биты, я демонстративно надевала наушники и закрывала глаза, показывая, что его музыка для меня — просто шум.
Вечером, когда за окнами Сити снова зажглась неоновая бездна, Гриша заставил меня встать к микрофону.
— Мне нужно, чтобы ты напела демо для нового релиза. Текст тот же, «Highway», но без того предсмертного надрыва, от которого мне самому хочется вскрыться. Дай мне больше... драйва. Почувствуй, что мы снова на трассе, а не в больнице.
Я подошла к стойке. Мысль о том, что я снова должна петь ЕГО слова, петь о нашей «грязной любви», вызвала во мне волну ледяной ярости. Я надела наушники, встретилась с его взглядом через стекло импровизированной кабины и начала напевать. Но я намеренно, с каким-то извращенным удовольствием меняла строчки. Вместо «я твоя тень» я пела «я твой самый страшный кошмар». Вместо «оплачу твою похоть» — «ты захлебнешься в своем золоте, когда я уйду».
Гриша за пультом на секунду замер, а потом рывком сорвал наушники.
— Что ты, черт возьми, несешь, Кристина?! — он подскочил ко мне, отшвыривая кресло. Его лицо было багровым от гнева. — Ты думаешь, это забавно? Я отменил тур, я сижу здесь с тобой, как нянька, пытаюсь вытянуть твою карьеру из того дерьма, в которое ты сама себя загнала, а ты ведешь себя как капризный ребенок!
Он замахнулся рукой, чтобы со злостью ударить по стойке микрофона, и в этот момент я совершила то, что окончательно выбило почву у него из-под ног. Я не закричала в ответ. Я просто мгновенно упала на колени у стойки, закрывая голову руками и сжимаясь в комок.
— Не трогай меня... — прохрипела я в пол, захлебываясь собственным ужасом. — Пожалуйста, только не бей.
В комнате повисла такая тяжелая, гнилая тишина, что было слышно, как гудит системный блок компьютера. Гриша замер с поднятой рукой. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде была такая невыносимая смесь пошлой жадности до власти и искренней, ломающей его самого боли, что мне на секунду стало его жалко. Он медленно опустил руку и схватил меня за плечи, рывком поднимая с пола.
— Я тебя не трону, — прошептал он, и его голос был хриплым, ломаным. — Но ты больше не будешь со мной играть в эти игры. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты издеваешься надо мной. Ты прекрасно знаешь, что я теперь боюсь на тебя громко дышать, и ты пользуешься этим, чтобы кусаться.
Он вжал меня в стену прямо за микрофонной стойкой. Его тело, горячее, мощное, наэлектризованное, прижалось к моему, лишая меня любого пространства для маневра. Он был груб, его хватка на моих запястьях была властной, почти болезненной, но в этой боли больше не было желания уничтожить. Он пытался меня «застолбить», заземлить, вернуть в реальность, где мы всё еще принадлежим друг другу.
— Ты моя дерзкая Кристина, да? — он прижался своим лбом к моему, и я почувствовала запах табака, крепкого кофе и того самого адреналина. — Ожила? Решила, что раз я дал слабину у твоей кровати, то теперь ты здесь главная? Что можешь безнаказанно плевать мне в душу?
— Я просто больше не хочу быть твоей «послушной вещью», Гриш, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки, хотя внутри всё дрожало от его близости. — Ты сам хотел, чтобы я вернулась. Ты хотел живую. Получай. Живые люди кусаются, когда им больно.
Он грубо, собственнически впился в мои губы поцелуем. Это не было нежностью или извинением. Это было подтверждение его права собственности. Он кусал мои губы, его руки блуждали по моему телу с какой-то злой, голодной жадности, сминая ткань худи. Его хорни-настрой, который он подавлял последние две недели, боясь лишний раз коснуться моих шрамов, вырвался наружу неуправляемой лавиной.
— Живая... — прорычал он мне в губы, подхватывая меня под бедра и усаживая прямо на студийный стол. — Значит, выдержишь всё. Раз у тебя хватает сил дерзить мне, значит, у тебя хватит сил и на остальное.
Этой ночью он был жестким, он был злым, он требовал от меня невозможного, вымещая всю свою накопившуюся панику и ревность. Он доминировал так, будто от этого зависела его жизнь. Но в каждом его движении, в каждом резком выдохе я чувствовала эту странную, ломаную заботу: он ни разу не коснулся моих забинтованных рук сильнее, чем это было необходимо. Наша реабилитация превратилась в новый, еще более изощренный вид зависимости.
Я засыпала под утро, чувствуя его тяжелую, властную руку на своей талии. Я знала, что завтра я снова буду инстинктивно шугаться его резкого окрика, а послезавтра — снова буду специально доводить его своей дерзостью, чтобы увидеть в его глазах эту смесь ярости и любви. Наш хайвей никуда не исчез. Он просто стал еще более извилистым, темным и бесконечным. И мы оба знали: остановиться уже не получится.