4
Дорога от Москвы заняла вечность, которая тянулась, как густая черная смола. Гриша гнал свой внедорожник так, будто за нами гнались все демоны этого города, но в салоне стояла мертвая, звенящая тишина. Он не включил музыку — ни один бит не смел нарушить его сосредоточенную ярость. Он не курил, хотя я видела, как его пальцы нервно сжимали руль, белея в костяшках. Я сидела на пассажирском сиденье, буквально вжавшись в дорогую кожу кресла, и смотрела, как яркие огни фонарей МКАДа сменяются кромешной, беспросветной тьмой подмосковных лесов.
— Гриш, куда мы едем? Пожалуйста, скажи... — мой голос предательски дрогнул.
Я честно пыталась выжать из себя ту самую дерзкую Кристину, которая еще вчера бросала ему вызов в сети. Я хотела звучать независимо, холодно, надменно. Но на деле это был лишь жалкий писк испуганного зверька, запертого в железной коробке на скорости сто шестьдесят.
— Туда, где никто не услышит, как ты будешь умолять меня о прощении, — отрезал он, даже не повернув головы. Его профиль в слабом свете приборной панели казался высеченным из холодного базальта. — Ты думала, я верну тебя в Сити? Чтобы ты снова бегала по грязным подъездам к своим «случайным знакомым»? Нет, Крис. Режим «лайт» закончился на той фотографии. Теперь мы будем играть по моим правилам. По-настоящему.
Машина резко, с визгом тормозов, замерла перед массивными коваными воротами, которые выглядели как вход в крепость. Они медленно, со стоном металла, поползли в стороны, впуская нас на территорию особняка. Это был современный дом из стекла и темного дерева, спрятанный среди вековых сосен так глубоко, что казалось, цивилизация осталась на другой планете. Красиво? Безумно. Но для меня это здание в один миг превратилось в элитный изолятор.
Гриша заглушил мотор. Тишина навалилась на нас мгновенно, тяжелая и душная. Он медленно повернулся ко мне. Его глаза были темными, зрачки расширились от той самой ярости, которая кипела в нем все эти дни поисков.
— Выходи. Живо. И не вздумай бежать — лес кругом на километры, — его голос был тихим, но в нем звенел металл.
Он не стал ждать, пока я соберусь с духом. Обойдя машину, он рывком распахнул мою дверь и, бесцеремонно схватив за локоть, буквально выдернул меня на холодный ночной воздух. Его хватка была безжалостной — я чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу, и знала, что завтра там будут багровые следы. Еще одно «украшение» от OG Buda, которое не спрятать под тональным кремом.
Внутри дом встретил нас стерильной чистотой и запахом дорогого кедра. Никакой прислуги, никакой охраны внутри — Гриша позаботился о том, чтобы мы остались один на один. Он швырнул мою сумку на пол в просторном холле, и звук удара эхом разнесся под высокими потолками. Он запер массивную дверь на несколько оборотов и, не глядя на меня, спрятал ключи в задний карман своих джинсов.
— Раздевайся, — скомандовал он, прислонившись к стене и небрежно скрестив руки на груди. Его взгляд медленно, по-хозяйски сканировал каждый изгиб моего тела, и в этом взгляде было столько пошлой, неприкрытой жадности, что я невольно сжалась, пытаясь прикрыться руками.
— Что? Прямо здесь, в коридоре? Гриша, ты совсем обезумел? — я предприняла последнюю попытку вскинуть подбородок, имитируя ту самую дерзость, которая всегда его заводила. — Я не твоя вещь, чтобы раздеваться по первому требованию. У меня есть достоинство, в конце концов!
Он сделал один стремительный, хищный шаг. Я не успела даже моргнуть, как его ладонь жестко сомкнулась на моей шее. Он не перекрывал кислород полностью, но его пальцы давили достаточно сильно, чтобы я замерла, боясь шевельнуться. Он прижал меня к холодной стене, нависая всем своим массивным телом, лишая меня пространства даже для вдоха.
— Ты, кажется, забыла, кто купил всё это «достоинство» вместе с твоими шмотками и пентхаусом, Кристина? — прорычал он мне прямо в губы. Его голос вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Ты решила, что раз я трачу на тебя миллионы, то ты получила право вертеть мной как хочешь? Ошибаешься. Ты — моя собственность. Я купил твое право на голос, твое время и каждый твой взгляд. И сейчас я собираюсь очень доходчиво напомнить тебе, кому принадлежит твоя мягкая кожа и твои мысли.
Он сорвал с меня худи одним резким движением, послышался сухой треск рвущейся ткани. Я вскрикнула, зажмурившись от страха. Настоящий, липкий, парализующий ужас наконец-то пробил мою напускную броню. Моя «мягкость», которую я так старалась скрыть, взяла верх — я почувствовала, как по щекам потекли горячие слезы, а ноги стали ватными, отказываясь держать меня.
— Пожалуйста... Гриша, не надо так... мне очень страшно, — прошептала я, заходясь в тихом всхлипе.
Гриша на мгновение замер. Его ноздри раздувались, он тяжело дышал, глядя на мое заплаканное, беззащитное лицо. На секунду в глубине его глаз промелькнуло что-то человеческое, похожее на мимолетную жалость, но оно тут же утонуло в новой волне ревнивого безумия. Он ненавидел себя за то, что его так тянет к этой «слабой» девчонке, и эта ненависть выплескивалась в еще большую, изощренную грубость.
— Страшно? — он зло усмехнулся, хватая меня за подбородок и заставляя смотреть ему прямо в глаза — злые и бесконечно голодные. — Тебе должно быть страшно, Крис. Потому что я двое суток представлял, как буду ломать тебя за ту выходку в инстаграме. Ты думала, это игра? Думала, я буду бегать за тобой с букетами и извиняться за свою занятость?
Он подхватил меня под бедра и, не обращая внимания на мои слабые попытки упереться в его плечи, потащил на второй этаж. Я больше не сопротивлялась. Я просто прижалась к его шее, содрогаясь от беззвучного плача. Моя дерзость испарилась, как дым, оставив только полное, тотальное подчинение. Я боялась его. Боялась его огромных рук, его жадности, его непредсказуемой злобы.
В спальне он буквально бросил меня на огромную, холодную кровать. Комната была освещена только мертвенным светом луны, пробивающимся сквозь панорамные окна, за которыми шумели сосны. Гриша начал стаскивать с себя одежду, швыряя её на пол и не сводя с меня своего тяжелого взгляда.
— Теперь слушай правила этой тюрьмы, — процедил он, нависая надо мной. От него пахло адреналином, табаком и тем самым едким «грязным люксом», который я когда-то полюбила. — Телефона у тебя больше нет — я разбил его еще в машине. Интернета нет. Ты не выходишь из этой комнаты без моего личного разрешения. Ты ешь только тогда, когда я принесу еду. Ты спишь только тогда, когда я позволю тебе закрыть глаза. И ты будешь делать абсолютно всё, что я захочу, чтобы вымолить у меня прощение за тот пост. Ты поняла меня? Или мне повторить более доходчиво?
Я быстро закивала, задыхаясь от рыданий и паники. Я видела его — жесткого, властного, абсолютно пьяного от своей бесконечной власти над моей жизнью. Он наслаждался моим страхом.
— Говори словами, Кристина. Я хочу слышать твой голос, — приказал он, больно впиваясь пальцами в мои бедра.
— Да... Гриша. Я всё поняла. Я буду слушаться, — выдавила я из себя, стараясь не смотреть на него.
— Хорошая девочка, — прошептал он, и в его голосе прорезалась та самая пошлая, властная интонация, от которой у меня по коже побежали крупные мурашки. — А теперь докажи мне, что тот парень не касался тебя так, как сейчас буду касаться я. Докажи, что ты еще помнишь вкус своего хозяина.
Он накрыл мои губы своими — грубо, собственнически, не оставляя ни малейшего пространства для вдоха. Это не был поцелуй любви. Это было наказание, смешанное с безумной, извращенной страстью. Он кусал мои губы, он требовал полной отдачи, он подчинял каждое мое движение. И я, несмотря на весь свой ужас, чувствовала, как мой организм предательски откликается на его животный напор. Я была сломлена. Я была его дорогой игрушкой в этом стеклянном доме, и самое пугающее было то, что где-то в глубине души я понимала: я принадлежу ему без остатка.
Этой ночью он взял всё, что хотел, и даже то, что я не была готова отдать. Он заставил меня просить прощения за каждый мой «неправильный» взгляд, за каждое игнорируемое сообщение. Он был злым, он был жадным до моей боли и до моего вынужденного наслаждения.
Ближе к рассвету он лежал рядом, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Его рука всё еще по-хозяйски лежала на моем горле, не давая забыть, кто здесь главный. Я смотрела на черные силуэты сосен за окном и понимала, что обратного пути нет. Я заперта. И мой тюремщик — единственный человек, от которого у меня до сих пор подкашиваются колени и замирает сердце.
— Если ты еще хоть раз подумаешь о побеге, Кристина, — прошептал он в темноте, и его голос был холодным, как лед, — я запру тебя здесь до конца твоих дней. Ты меня услышала?
— Да, Гриш, — ответила я, закрывая глаза.
Я знала, что завтра наступит новый день, и я, возможно, снова попытаюсь показать характер, снова захочу быть дерзкой и сильной. Но я знала и другое: его первый же холодный, властный взгляд заставит мою «мягкость» капитулировать. Я была его платной любовью, его грязным секретом, его Кристиной. И у этой истории не могло быть другого финала, кроме этого стеклянного плена.