5
Прошла неделя моего заточения в этом стеклянном склепе среди подмосковных сосен. Дни слились в одно бесконечное, вязкое марево, состоящее из его резких приказов, запаха крепкого табака и тяжелых, бьющих по перепонкам басов, доносившихся из импровизированной студии на первом этаже. Я почти перестала дерзить — те «уроки», которые Гриша преподал мне в первый же вечер, выжгли во мне всякое желание сопротивляться в открытую. Теперь я жила в режиме призрака: мягкая, податливая, всегда готовая подойти по первому же едва заметному щелчку его пальцев.
Но сегодня утром Гриша был особенно взвинчен, его яростное-настроение мешалось с какой-то нервной агрессией. Он лично выбрал мой наряд: то самое черное платье из «Ласточки» с вызывающе открытой спиной — экстремально короткое, едва прикрывающее бедра, почти непристойное в своей откровенности.
— Сегодня приедут пацаны, — бросил он, пока я стояла перед зеркалом. Он подошел сзади и застегнул на моей шее тонкую золотую цепочку с кулоном-змеей, затягивая её чуть сильнее, чем нужно. Это выглядело не как украшение, а как ювелирная бирка. — Будем слушать новые демки, тереть за дела. Ты будешь рядом. Весь вечер. И не дай бог, Крис, ты посмотришь на кого-то из них дольше секунды. Или, что еще хуже, попробуешь состроить морду «спасите меня». Ты поняла?
Он развернул меня к себе, больно сжав мои плечи. Его ладони, тяжелые и властные, собственнически легли на мои бедра, сминая дорогую ткань платья.
— Улыбайся так, будто ты самая счастливая сука в этой стране. Покажи им, как я о тебе «забочусь». Чтобы у них слюни потекли от зависти, но страх подойти был сильнее.
Около пяти вечера тишину соснового бора разорвал издевательский рев мощных моторов. К дому, поднимая пыль, подкатили три черных внедорожника. Из них высыпала шумная, пестрая толпа — Melon Music в полном составе. Пара парней, чьи лица я видела только на афишах и в сторис. Они ввалились в дом, мгновенно заполняя стерильное пространство запахом улицы, дешевого вейпа, дорогого парфюма и бесконечным матом.
— О, Гришаня! Ну и логово ты себе отгрохал! Чисто замок дракулы! — крикнул кто-то, с силой хлопая Гришу по плечу.
— Где твоя принцесса? Говорят, ты её совсем в подвал запер после той фотки с курьером? — заржал кто-то, оглядывая холл.
Гриша усмехнулся — той самой хищной, самодовольной улыбкой, от которой у меня внутри всё превращалось в лед.
— Кристина! Спускайся, покажись гостям.
Я медленно начала спускаться по широкой лестнице. На мне были высоченные шпильки, в которых мои ноги дрожали не только от высоты, но и от дикого, парализующего стресса. Я чувствовала на себе сразу десяток оценивающих, липких мужских взглядов. В этом кругу женщины всегда были лишь фоном, красивым дополнением к успеху, деталью «грязного люкса», но сегодня я чувствовала себя экспонатом на закрытом аукционе.
— Нифига себе... — выдохнул один из парней, когда я подошла ближе. — Гриш, ну ты реально ювелир. Выглядит как новенькая. Даже не скажешь, что неделю назад бунтовала.
Гриша потянул меня к себе за талию, прижимая так сильно, что я едва не вскрикнула от неожиданности. Его пальцы намеренно впились в открытую кожу моей спины, как раз там, где еще не сошли желтоватые следы его недавней «заботы».
— Она и есть новенькая, — процедил он, обводя пацанов тяжелым, предупреждающим взглядом. — Я её перепрошил. Теперь софт работает без сбоев. Мозги встали на место.
Вечер быстро превратился в изощренный ад. Мы переместились в огромную гостиную с панорамными окнами. Парни пили дорогой виски прямо из горла, безбожно курили, забивая помещение плотным дымом, и наперебой включали демки. Гриша усадил меня на подлокотник своего огромного кресла, фактически заставляя меня служить живым аксессуаром. Его рука постоянно была на мне: то он лениво перебирал мои волосы, накручивая прядь на палец, то проводил ладонью по обнаженному плечу, то сжимал мое колено под столом так сильно, что я до крови кусала губы, лишь бы не выдать свою боль.
Это была психологическая пытка. Парни шутили, громко обсуждали гонорары и телок, иногда пытались заговорить со мной, прощупывая почву, но тут же натыкались на ледяной, властный взгляд Гриши.
— Крис, а чего ты такая пришибленная сегодня? — спросил кто-то из парней, протягивая мне стакан с соком, разбавленным чем-то крепким. — Помню, месяц назад ты в клубе чуть ли не на столах танцевала, дерзила всем подряд. А тут — чисто монашка в шелках.
Я открыла рот, чтобы что-то ответить — старая искра «дерзкой Кристины» на долю секунды вспыхнула во мне, требуя защиты. Но Гриша в этот момент сжал мое бедро с такой силой, что я почувствовала, как его ногти впиваются в кожу.
— Она просто осознала, что тишина и покорность ей идут гораздо больше, — ответил за меня Гриша, рывком притягивая меня к себе и заставляя сесть к нему на колени прямо перед всеми. — Правда, малыш? Расскажи пацанам, как тебе здесь нравится. В тишине. Со мной. Где нет лишних глаз, лишних сообщений и... лишних рук.
Я чувствовала, как по позвоночнику стекает холодный пот. Десять пар глаз буравили меня — кто с плохо скрываемой похотью, кто с презрительной жалостью, кто с полным безразличием. Я была для них частью его имиджа, трофеем, который он демонстрировал как новые часы или очередную цепь.
— Мне здесь очень хорошо, — выдавила я, глядя в пол, не смея поднять глаза. — Гриша очень... очень внимательный. Он заботится обо мне.
По комнате пронесся одобрительный, грязный гул, смешанный с пьяными усмешками. Гриша буквально светился от триумфа. Его жадность и властность получили высшую подпитку — публичное признание его абсолютной победы над «непокорной» бабой.
— Вот видите? — Гриша поднял свой бокал с виски. — К каждой нужен свой калибр. Немного изоляции, правильный тон — и вуаля. За дисциплину, пацаны!
К полуночи, когда алкоголь окончательно стер границы, Гриша стал еще более грубым и пошлым. Он начал отпускать сальные шутки в мой адрес, касаясь меня всё более откровенно, заставляя меня краснеть и задыхаться от унижения. Он хотел растоптать мою гордость перед своими «братьями», окончательно стереть во мне ту личность, которая когда-то смела ему перечить.
Когда они наконец начали собираться, шатаясь и продолжая орать куски новых треков, я едва держалась на ногах от морального истощения.
— Ну, Гриш, смотри не перетяни гайки, — сказал на прощание Майот, натягивая капюшон. — А то у нас пол-Москвы за такую девчонку бы в очереди стояло, а ты её как в СИЗО держишь.
— В очереди пусть стоят за автографами, — бросил Гриша, с силой захлопывая за ними тяжелую дверь.
Тишина, вернувшаяся в дом, была еще страшнее, чем пьяный гомон толпы. Гриша медленно повернулся ко мне. Его лицо было багровым от виски, а взгляд — абсолютно диким, неконтролируемым, переполненным той самой яростью, которая не нашла выхода при гостях.
— Ну что, Кристина... — он начал медленно, по-звериному надвигаться на меня, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Ты хорошо себя вела. Почти не дерзила. Даже когда парни на тебя так пялились, что мне хотелось их прямо там прирезать.
Он вдруг резко схватил меня за волосы, заставляя закинуть голову назад и смотреть ему прямо в глаза.
— Ты думала, я не заметил, как ты на них посмотрела в ответ? Думала, я не почувствовал, как твоё тело напряглось, когда они заговорили о твоей дерзости? Ты всё еще надеешься, что кто-то тебя спасет отсюда? Что кто-то заберет тебя у меня?
— Гриша, я клянусь, я ничего не делала! Я сидела тихо, я даже не дышала лишний раз! — я снова сорвалась на рыдания, моя мягкая натура окончательно капитулировала перед его агрессией.
— Тише, тише, моя маленькая кукла... — он прижал меня к себе, обжигая мое ухо горячим, тяжелым дыханием, от которого несло дорогим алкоголем и злобой. — Сейчас я тебе очень доходчиво объясню, почему внимание других мужиков — это очень плохая идея для твоего здоровья. Ты хотела внимания? Ты его получишь. Столько, сколько твоё тело сможет выдержать до рассвета.
Он подхватил меня, как тряпичный манекен, и потащил вверх по лестнице в спальню. Этой ночью его «воспитание» перешло все границы. Он был злым, он был патологически ревнивым к каждому случайному взгляду своих друзей, и он вымещал эту ревность на мне с какой-то извращенной радостью, раз за разом доказывая, что я — его собственность. Без права на личное пространство. Без права на тишину. В его мире «еще не поздно» давно превратилось в «навсегда в клетке».