2
Студия — это герметичный бункер, где реальность за порогом перестает существовать. Здесь нет смены дня и ночи, нет времён года, есть только тусклый неоновый свет, бесконечный запах энергетиков, смешанный с едким дымом, и басы, которые ввинчиваются в череп, как сверло. Я приехала сюда без звонка, нарушив главное неписаное правило нашего «контракта». Глупый, почти детский поступок, который бил по моему самолюбию сильнее, чем любая его грубость. Но внутри меня после той ночи поселился червь сомнения, который требовал ответов. Мне нужно было увидеть Гришу в его стихии — там, где он не просто «покупатель», а творец.
Я прошла мимо охраны в черных худи. Они узнали меня мгновенно, едва я сняла темные очки. «Девушка Og Buda» — этот титул открывал любые засовы, но сегодня он ощущался как клеймо, выжженное прямо на лбу. Охранник коротко кивнул, пропуская меня в святая святых, и я поймала в его взгляде тень усмешки. Они все знали, как это работает. Они все видели таких, как я, десятки.
В коридорах студии было душно и пахло пыльным ковролином. Из-за обитых кожей дверей доносились глухие удары бочки. Я остановилась перед дверью в главную аппаратную, поправляя волосы в отражении выключенного автомата с газировкой. На мне был дорогой кашемировый костюм, безупречный макияж и маска ледяного безразличия, которую я тренировала годами. Но ладони предательски потели.
Я толкнула тяжелую дверь.
Внутри было темно, лишь мониторы светились холодным синим пламенем. Гриша сидел в центре комнаты, развалившись в огромном кресле-троне. Капюшон объемной толстовки накинут на голову, в зубах — незажженная сигарета, которую он нервно покусывал. Вокруг него полукругом сидела его «свита»: звукорежиссер с красными от недосыпа глазами, пара битмейкеров в наушниках и кто-то из его пацанов, лениво листавший ленту в телефоне.
Никто не обернулся. В колонках зацикленно крутился один и тот же агрессивный кусок трека. Гриша поднял руку, приказывая тишине воцариться, когда бит затих.
— Ира, — бросил он в микрофон обратной связи, обращаясь к девушке в вокальной кабине, — убери этот сучий пафос. Мне не нужно, чтобы ты пела про любовь. Мне нужно, чтобы ты пела про то, как тебе больно. Понимаешь? Грязь дай. Чтобы голос ломался, будто тебя сейчас вывернут наизнанку.
Я тихо присела на кожаный диван в углу. Я старалась быть тенью, частью мебели, но в этом пространстве невозможно было скрыться от его радаров. Я видела его затылок, напряженные плечи и то, как он ритмично постукивал пальцами по столу. Он чувствовал меня. Я знала это по тому, как изменилась его поза — он стал еще более закрытым, колючим.
Через мучительные пятнадцать минут он наконец откинулся на спинку кресла и медленно, с явным нежеланием, повернулся.
Его взгляд был как выстрел в упор. Пустой. Холодный. В нем не было ни капли того огня, который сжигал нас в пентхаусе. Там, в темноте спальни, мы были животными, ищущими тепла. Здесь, под светом мониторов, он был машиной по производству контента.
— Кристина? — он приподнял бровь, и этот жест был полон такого высокомерия, что мне захотелось немедленно выйти вон. — Ты часы видела? Я же сказал, что буду занят до утра. Зачем ты здесь?
— Проезжала мимо, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально небрежно. — Решила заглянуть, посмотреть, как идет процесс.
Гриша усмехнулся. Эта его фирменная улыбка — смесь жалости и превосходства — ударила меня под дых. Он встал и медленно подошел к дивану, не снимая капюшона. Пацаны в комнате тут же синхронно уткнулись в свои девайсы, создавая иллюзию того, что мы одни. Но я знала: они слушают каждое слово.
— «Проезжала мимо»? — он наклонился ко мне, опираясь руками на спинку дивана и буквально вжимая меня в кожу сиденья. — Крис, давай без этого дерьма. Мы не в мелодраме. Тебе что, скучно стало? Или те пятьсот штук, что я бросил утром, уже закончились?
Это было сказано громко. Намеренно. Чтобы все слышали цену моего присутствия здесь. Я почувствовала, как к лицу приливает жар, а сердце начинает колотиться в горле.
— Мне не нужны твои подачки, Гриш. Я приехала, потому что хотела тебя увидеть. Настоящего. А не того, кто откупается сумками с наличкой.
— Настоящего? — он рассмеялся, и этот звук был сухим, как треск ломающихся веток. — Кристина, ты смотришь слишком много турецких сериалов. Настоящий я — это вот этот бит, эти тексты и эта студия. А то, что происходит между нами — это просто приятный бонус к твоей красивой жизни. Ты же любишь мой статус? Любишь, когда в «Ласточке» все оборачиваются, потому что ты со мной? Вот и плати за это своим терпением.
Он засунул руку в карман широких штанов и достал оттуда увесистую пачку пятитысячных, перетянутую аптечной резинкой. Те самые «осенние» купюры, которые преследовали меня повсюду. Не глядя, он бросил их мне на колени.
— Сходи в ЦУМ. Купи себе ту сумку, на которую ты облизывалась в сторис. Развейся. Не порти мне вайб своей драмой. Драма — это для девочек из массовки, а ты у нас — главная роль. Соответствуй.
Я смотрела на эти деньги, лежащие на моем безупречном костюме, и мне казалось, что они жгут ткань. Внутри меня что-то окончательно рухнуло. Та Кристина, которая привыкла к роскоши, хотела просто забрать их, поцеловать его в щеку и уйти «шопиться», сохраняя лицо. Но та Кристина, которая за эти два месяца проросла в меня вопреки здравому смыслу, хотела одного — чтобы он перестал быть этим мерзким, расчетливым ублюдком хотя бы на минуту.
Я медленно встала. Деньги соскользнули с моих колен и веером рассыпались по грязному линолеуму студии. Пять тысяч. Еще пять тысяч. Пыль и наличность.
— Ты действительно думаешь, что я — это просто ценник? — мой голос был тихим, но в нем впервые появилась та сталь, которую он не ожидал услышать. — Ты думаешь, Гриша, что если ты завалишь меня бумагой, я забуду, как ты смотрел на меня вчера ночью? Или ты так боишься признать, что тебе со мной просто... хорошо? Без этого пафоса?
Гриша замер. Его взгляд стал острым, как бритва. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как работает вентилятор в системном блоке. Он не привык, чтобы «товар» подавал голос.
— Хорошо? — он сделал шаг вперед, почти касаясь моим носом своего подбородка. Его дыхание пахло крепким эспрессо и горечью. — Мне со многими «хорошо», Крис. Но только ты почему-то решила, что это дает тебе право врываться в мою рабочую зону и читать мне морали. Хочешь знать правду? Ты — самая дорогая подписка в моей жизни. Но подписки можно отменять. Помни об этом.
— Ты трус, Гриш, — я посмотрела ему прямо в зрачки, игнорируя страх, который сковал тело. — Ты так боишься, что кто-то увидит в тебе человека, а не бренд OG Buda, что готов забаррикадироваться деньгами от любого, кто подойдет слишком близко. Тебе проще заплатить миллион, чем один раз сказать «спасибо, что приехала». Ты мертвый внутри. И твоя музыка скоро станет такой же.
Я увидела, как у него на скулах заиграли желваки. Я попала в самое больное место — в его творчество. Гриша резко выпрямился и указал пальцем на дверь.
— Пошла вон, — процедил он сквозь зубы. — Чтобы я тебя здесь больше не видел. Никогда. Телефон удали.
Я развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг давался мне с трудом, словно я шла по глубокому снегу. Каблуки звонко стучали по полу, отсчитывая секунды моего окончательного краха. Я вышла в душный коридор, пробежала мимо охраны и только в лифте позволила себе вдохнуть.
В зеркале лифта я увидела чужую женщину. Слишком бледную, с размазанной помадой, которую я нечаянно задела рукой. Я выглядела как человек, который проиграл в казино не деньги, а саму жизнь.
Я села в машину и долго не могла вставить ключ в замок зажигания. Руки тряслись мелкой дрожью. Я ненавидела его. Ненавидела эту студию, эти купюры, этот город. Но еще больше я ненавидела себя за то, что когда он сказал «пошла вон», я едва не упала перед ним на колени.
Через сорок минут, когда я уже подъезжала к дому, телефон пискнул. Уведомление о банковском переводе. Сумма была в пять раз больше той, что он бросил мне в студии. И следом пришло СМС:
«В 22:00 в «Ласточке». Черное платье, то самое. И не опаздывай, я не люблю ждать».
Обычно после таких сообщений у меня начинался мандраж. Я судорожно соображала, успею ли заехать к визажисту, хватит ли времени на укладку. Я была дрессированной. Я была идеальной исполнительницей его воли. Но сейчас, глядя на эти буквы через пелену непролитых слез, я почувствовала только одно — тошноту.
Я не стала отвечать. Я не стала ставить «реакцию». Я просто взяла телефон и долгим нажатием на боковую панель выключила его. Экран погас, превратившись в черное зеркало, в котором отразилось мое бледное, решительное лицо.
— Не в этот раз, Гриш, — прошептала я пустому салону машины.
Я заехала домой, но не для того, чтобы надеть «то самое платье». Я скинула туфли прямо в прихожей, прошла в спальню и вытащила из-под кровати ту самую сумку с деньгами, которую он оставил утром. Огромная сумма, за которую можно купить чью-то жизнь, сейчас казалась мне просто грудой макулатуры. Я засунула её в самый дальний угол гардеробной, завалив коробками из-под обуви.
Затем я собрала небольшую сумку: пара худи, джинсы, кроссовки. Никакого шелка, никаких брендов, которые кричали бы о моем статусе. Я знала, куда поеду. Маленькая квартира моей подруги детства на окраине, о которой Гриша даже не догадывался. Для него мир заканчивался там, где начинались спальные районы с панельками.
Я вышла из пентхауса, оставив на столе выключенный телефон и ключи от машины, которую он мне подарил. Я поймала обычное такси — эконом-класса, с запахом дешевого ароматизатора «елочка». Это был мой личный манифест.
22:15. Ресторан «Ласточка».
Гриша сидел за лучшим столиком у окна, нервно постукивая пальцами по тяжелой скатерти. На нем был кашемировый пиджак, на руке сверкали «Ролексы», а на столе стояла бутылка вина, цена которой равнялась бюджету маленького города. Он не любил ждать. Он ненавидел, когда его игнорировали.
— Где она? — процедил он, обращаясь к своему помощнику, который стоял чуть поодаль, не смея присесть.
— Григорий Алексеевич, телефон недоступен. Дома её нет, машина на парковке.
Гриша резко отодвинул бокал, так что вино едва не выплеснулось на скатерть. Его лицо исказилось. Это был не гнев обманутого любовника, это была ярость собственника, у которого украли любимую вещь.
— Достань её, — Гриша встал, и стул с грохотом отлетел назад. — Обзвони всех подруг, проверь все гребаные клубы. Если она думает, что может просто так соскочить после того, что я в неё вложил... она ошибается.
Он вышел из ресторана, игнорируя приветствия администратора. Внутри него все кипело. Ревность — слепая, животная — начала грызть его изнутри. Он представлял Кристину в чужих машинах, в чужих руках. Эта мысль вызывала у него почти физическую боль, которая быстро трансформировалась в похоть. Он хотел найти её прямо сейчас, сорвать это черное платье, которое он сам ей приказал надеть, и доказать, что она принадлежит ему. Каждой клеткой. Каждым вдохом.
Сутки спустя.
Тишина.
Я сидела на старой кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем. Моя подруга Ира деликатно не задавала вопросов, просто подкладывала мне печенье. Я чувствовала себя так, будто с меня содрали кожу. Без инстаграма, без звонков, без бесконечного потока новостей о нем, мир казался пугающе тихим.
Но эта тишина была целебной. Я начала вспоминать, как звучит мой собственный голос, а не тот, который он хотел слышать.
В это время в Сити творился ад. Гриша не спал вторые сутки. Он обзвонил всех, кого я знала. Он сорвал репетицию, потому что не мог сосредоточиться. Его жадность до обладания мной переросла в одержимость.
— Она не отвечает ни в телеге, ни в директе, — отчитывался помощник, стараясь не смотреть Грише в глаза. — Друзья говорят, что не видели её. Она просто... испарилась.
Гриша ударил кулаком в стену своей студии. Он был властным, жестким человеком, который привык ломать людей об колено. Но Кристина... эта мягкая, вечно согласная на всё девочка, вдруг выскользнула из его рук, как вода. И это бесило его больше всего.
Он зашел в инстаграм со своего рабочего аккаунта, листая их старые совместные фото. Его взгляд зацепился за её улыбку — ту самую, дерзкую, которую она проявляла крайне редко.
— Думаешь, ты самая умная, Крис? — прошептал он, сжимая телефон так, что экран едва не треснул. — Прячься. Беги. Но когда я тебя найду... а я тебя найду... ты поймешь, что такое настоящий «грязный люкс».
В его голове уже зрел план. Он не собирался извиняться. Он собирался наказать её за эту тишину. И это наказание будет таким, что она больше никогда не захочет выключать телефон. Его хорни-настроение, смешанное с яростью, превратило его в опасного зверя, вышедшего на охоту.
А я... я смотрела на закат над панельками и впервые за долгое время чувствовала, что «еще не поздно». Не поздно просто быть собой. Даже если завтра за моей дверью раздастся его тяжелый, властный стук.