1
Москва в четыре утра — это огромный, залитый неоном муравейник, который никогда не спит, а лишь меняет маски. Для кого-то это время молитв, для кого-то — тяжелого похмелья. Для Гриши это время, когда адреналин после концерта начинает медленно сменяться глухой, раздраженной пустотой, которую нужно чем-то заполнить. Срочно. До краев.
Черный «Порше» летел по МКАДу, игнорируя камеры и здравый смысл. В салоне на предельной громкости качал бит, выбивая дробь в висках, но Гриша его почти не слышал. Он всё еще чувствовал на губах вкус энергетика и пыль сцены, а в ушах — рев толпы, который уже начал его подбешивать. Ему нужно было приземлиться. И он знал только одно место, где приземление будет жестким, дорогим и предсказуемым.
На пассажирском сиденье валялась кожаная сумка. Она была расстегнута, и из нее выглядывали пачки пятитысячных — те самые купюры цвета осени. Грязные деньги за честный труд, или наоборот — Грише было плевать. Для него это были просто фишки в казино под названием «жизнь».
Я стояла у панорамного окна в своем пентхаусе, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вид на Сити обычно меня успокаивал, но не сегодня. Сегодня я чувствовала себя как редкая птица в золотой клетке, которую вот-вот придут покормить... или выщипать перья. На мне было шелковое платье-комбинация, которое стоило целое состояние, но не грело ни на грамм.
Я знала, что он приедет. Я чувствовала его приближение по нарастающей тревоге в груди. Мы не виделись неделю, но я знала этот сценарий наизусть. Концерт — адреналин — звонок в три ночи — «Я еду». Коротко, как выстрел. Без вопроса, хочу ли я этого.
Звук открывающегося замка разрезал тишину квартиры, как скальпель. Я не обернулась. Я слышала его шаги — тяжелые, нетерпеливые. Гриша зашел в гостиную, не снимая куртки. От него пахло ночной прохладой, табаком и успехом, от которого за версту веет опасностью.
Он бросил сумку на мраморный стол. Она приземлилась с глухим, тяжелым звуком, и пара пачек вылетела на пол, рассыпавшись веером у моих ног. Пять тысяч. Еще пять тысяч. Цвет увядающей листвы на моем дорогом ковре.
— Скучала, Крис? — его голос был хриплым, прокуренным и невыносимо самодовольным.
Я медленно повернулась. Он выглядел как бог, который только что спустился с Олимпа и обнаружил, что там слишком скучно. Растрепанные волосы, горящие глаза и эта улыбка — хищная, знающая.
— Ты опоздал, Гриш, — сказала я, скрестив руки на груди. — И ты не звонил.
— Я был занят делом, — он подошел ближе, и я почувствовала жар, исходящий от его тела. — Я оплачу твою похоть, Кристина. За все дни ожидания. Или тебе сегодня мало этих бумажек?
Он кивнул на рассыпанные деньги, и я почувствовала, как к горлу подкатывает ком обиды, который я привычно проглотила.
— Тебе всегда нужно всё покупать, да? — мой голос дрогнул, но я быстро взяла себя в руки. — Ты думаешь, если ты кинешь мне сумку бабла, я сразу стану твоим дополнением к интерьеру?
— А разве нет? — он прищурился, сокращая расстояние до минимума. — Разве не за это ты меня любишь? За этот вид из окна, за эти шмотки, за то, что ты — девушка OG Buda? Давай не будем строить из себя святош, Крис. Мы оба знаем правила этой игры.
Он схватил меня за талию и рывком притянул к себе. Его ладони были горячими, а взгляд — голодным. В нем не было нежности. Только желание обладать, подчинить, зафиксировать свое право собственности.
— Сверяли помады на теле... — прошептал он, зарываясь лицом в мою шею. — Ты же знаешь, что ты меня хочешь. Не меньше, чем я тебя.
Я хотела его оттолкнуть. Хотела закричать, что мне не нужны его деньги, что я хочу просто поговорить, просто почувствовать, что я для него — не просто способ «разрядиться». Но его близость действовала на меня как наркотик. Я зарылась пальцами в его волосы, чувствуя, как моя броня дает трещину.
Мы выглядели в отражении окна будто бы звезды. Идеальная картинка для пабликов. Красивый, успешный рэпер и его дорогая, роскошная кукла. Никто бы не увидел, что под этим шелком бьется сердце, которое начинает медленно, мучительно влюбляться в своего «покупателя».
— Еще не поздно, Гриш... — прошептала я, когда он поднял меня на руки, направляясь к спальне, где на кровати уже ждали другие купюры и холодные простыни.
— О чем ты? — он на секунду замер, глядя мне прямо в глаза.
— Еще не поздно начать... по-другому. Без этого всего.
Гриша рассмеялся — сухо и коротко.
— По-другому не бывает, Кристина. В этом мире за всё нужно платить. И я предпочитаю платить наличными.
Он бросил меня на кровать, и я услышала шелест бумаги под собой. Это был звук нашего «контракта». Грязного, честного и невыносимо болезненного.
Этой ночью он снова взял то, за что заплатил. А я снова отдала то, что уже нельзя было купить — кусочек своей души, которая медленно, но верно становилась его собственностью. Без сдачи. Без права на возврат.
После того как дверь за Гришей захлопнулась, в квартире повисла такая тишина, что я слышала собственное прерывистое дыхание. На часах было около шести утра — то самое серое, неуютное время, когда город замирает перед утренним рывком.
Я села на край кровати, чувствуя, как шелк простыней холодит кожу. Под ладонью что-то зашуршало. Я опустила взгляд: одна из пятитысячных купюр застряла в складках одеяла. Рыжая, измятая, она выглядела почти жалко в свете занимающегося рассвета.
Это был его почерк. Уходить быстро, оставляя после себя запах табака и гору денег, будто пытаясь откупиться от той секунды уязвимости, которую он случайно проявил в темноте. Гриша ненавидел слабость. Он презирал привязанность. Для него близость была сделкой, где он — покупатель, а я — эксклюзивный товар.
Я встала и подошла к зеркалу. Помада была размазана по подбородку, волосы спутаны. На шее алело свежее пятно — след его зубов. Он ставил клеймо, как на вещь, которую не хочет потерять, но которую никогда не назовет любимой.
Медленно, почти механически, я начала собирать деньги с пола. Пачка за пачкой. Я не считала их. Какая разница, сколько там? Десять миллионов или пятьсот тысяч — цена моего достоинства всё равно оставалась фиксированной. Я сложила их обратно в его сумку, которую он «забыл» на столе, и задвинула её под диван. Мне не хотелось на них смотреть.
В голове всё еще звучал его смех. Сухой, холодный, бьющий наотмашь. «В этом мире за всё нужно платить». Он был уверен в этом на сто процентов. Он выстроил вокруг себя крепость из золота и цинизма, и я сама добровольно зашла в эти стены, думая, что смогу найти там тепло.
Я подошла к окну и открыла створку. В комнату ворвался ледяной воздух. Москва внизу начинала оживать. Машины потянулись по шоссе, как муравьи. Где-то там, в этом потоке, сейчас несся он — OG Buda, кумир миллионов, парень, который только что взял меня так, будто я была его личным трофеем.
Самое страшное было не в том, что он так со мной обошелся. Самое страшное было в том, что когда он уходил, я хотела схватить его за руку и попросить остаться. Просто так. Без сумок с наличными. Без пафоса.
Я прикоснулась к саднящему следу на шее и закрыла глаза.
— Ты проиграла, Крис, — прошептала я своему отражению.
Я начала влюбляться в человека, который считал чувства пережитком прошлого. Я отдавала ему себя по частям, а он просто аккуратно складывал эти части в свой багажник, считая, что оплатил покупку сполна.
Это была не любовь. Это была война на истощение, где у меня не было ни единого шанса на победу. Но я знала: когда телефон снова завибрирует в три часа ночи, я снова нажму «ответить». Потому что его яд уже проник слишком глубоко.