Я рядом
When all I can do is sigh
I just wanna touch you
— Я о клубе, — сказала она, не отводя взгляда. — О том, как ты оставил её одну. Как она ушла без тебя и какой-то пьяный урод схватил её за руку, а тебя рядом не было. Ты не защитил её, Дима, и даже не заметил, что её нет.
— Я отошёл на минуту, — его голос стал жёстче.
— Ты отошёл на полчаса, — Адель шагнула к нему, сокращая расстояние. — И в этот момент её спасла я. Не ты, а я! Ты не имеешь права называть себя её защитником, не имеешь права даже прикасаться к ней после того, что случилось.
Дима побледнел от злости, которая поднялась изнутри, заливая лицо красными пятнами.
— Ты ничего не знаешь, — процедил он. — Ты вообще никто. Ты пришла ниоткуда и уйдёшь в никуда. А мы — команда. И ты не влезешь между нами.
— Я уже влезла, — спокойно сказала Адель. — И я не уйду. Слышишь? Никуда я не уйду. А теперь скажи мне, где Миша, или я...
— Или что? — Дима усмехнулся, обнажая зубы. — Ударишь меня? Ты, танцовщица, которая весит пятьдесят килограммов? Иди отсюда, девочка, а Мишу оставь в покое.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. И снова это высокомерное движение. Оно стало последней каплей. Адель не думала, сделала шаг вперёд, сжала кулак и со всей силы ударила Диму в лицо.
Резкий удар пришёлся в скулу со всей злостью и отчаянием, которое копилось в ней с того самого момента, как она увидела Мишу в коридоре, слушающую его признание.
Дима пошатнулся от неожиданности. Он сделал шаг назад, прижал ладонь к лицу, и когда убрал её, на пальцах была кровь. Губа была разбита, из уголка рта тонкой струйкой текла алая полоска. Парень посмотрел на кровь, потом на Адель. И рассмеялся.
Сначала тихо, потом громче, запрокидывая голову. Смех был нервным, почти истеричным, и в нём не было ничего человеческого.
— Ну, давай, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ещё. Давай. Докажи, что ты такая же дикая, как и выглядишь.
Адель смотрела на него с презрением, от которого у неё самой заныло внутри. Она вдруг ясно увидела, что он не человек, который любит. Он хочет владеть, и который скорее сломает, чем отпустит.
— Ты жалок, — сказала она тихо. — Ты просто жалок, Дима.
Она развернулась и выбежала из коворкинга, не оглядываясь. Сзади донёсся его голос — охрипший.
— Беги! Беги, танцовщица! Всё равно она будет моей!
Но Адель уже не слушала, она бежала по коридору, заглядывая в каждую дверь, в каждую комнату, на каждый этаж. Сердце колотилось, а перед глазами стояла Миша. Её испуганное лицо, слёзы и дрожащие руки.
Она оббежала первый этаж. Второй. Третий.
— Миша! — крикнула она в пустоту. — Миша, ты где? — Тишина. Только эхо её собственного голоса.
Адель остановилась посреди лестничной клетки, пытаясь отдышаться. Мысли путались, но одна из них пробилась сквозь панику — крыша. Миша говорила ей вчера, что иногда выходит на крышу, когда не может дышать. Когда внутри всё сжимается и не хватает воздуха.
Девушка рванула вверх. Последний пролёт она преодолела почти не дыша. Толкнула тяжёлую металлическую дверь, и та со скрипом поддалась, впуская её на холодный ветер и серое московское небо.
Она увидела Мишу сразу. Та сидела на бетонном полу, привалившись спиной к парапету, обхватив себя руками. Она замерла, словно окаменела. Только плечи мелко подрагивали, и голова была опущена так низко, что волосы закрывали лицо.
— Миша, — Адель подбежала к ней, упала на колени рядом. — Миша, смотри на меня. Пожалуйста, смотри.
Миша медленно подняла голову. Её глаза были красными, опухшими, в них была только пустота.
— Адель, — прошептала она, и голос её звучал надломлено. — Он... он поцеловал меня. Я не хотела. Я отталкивала его. А он... он сильный. Он...
Она не договорила. Всхлипнула, и всё, что она сдерживала, вырвалось наружу — судорожные рыдания, дрожь, комок в горле, который не давал дышать. Танцовщица обхватила её лицо руками, как тогда в клубе с осторожностью, словно Миша была хрупкой вещью, которую можно разбить одним неловким движением.
— Тихо, — сказала она, и её голос дрожал, но Адель старалась держать себя в руках, потому что сейчас Мише нужна была опора. — Тихо, малышка. Я здесь. Я рядом.
Миша всхлипнула и уткнулась лицом в плечо, вцепившись в её куртку так, словно та была единственным, что удерживало её на земле. Адель обняла её, прижимая к себе, чувствуя, как Мишино тело сотрясается от рыданий, и сама едва сдерживалась, чтобы не завыть от бессилия.
— Он не подойдёт больше к тебе, — прошептала Адель ей в макушку. — Я обещаю. Я никому не дам тебя тронуть. Никогда. Ты слышишь?
Миша не отвечала, не было сил, она плакала навзрыд, выплёскивая всю боль, которую Дима в неё вложил своими грубыми руками и чужими губами.
Адель держала её, гладила по спине, и смотрела куда-то в темноту за парапетом. Она не знала, как объяснить всё Кате и Олегу. Но думала об одном, что Дима больше никогда не прикоснётся к Мише. Даже если для этого ей придётся сломать его.
Ветер на крыше стих. Или это просто Адель перестала его замечать, она сидела на холодном бетоне, обнимая ту, которую теперь точно никому не отдаст, и ждала, когда Мишины плечи перестанут дрожать. Ее сердце сжалось.
— Пойдём отсюда, — сказала она наконец. — Ко мне, никто тебя там не найдёт. Ты будешь в безопасности.
Миша подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, но в глазах уже не было той пустоты. Только усталость — и благодарность.
— Ты ударила его? — спросила она хрипло.
Адель усмехнулась — уголками губ, устало, но с удовлетворением.
— Так, чуть-чуть, — сказала она. — Кровь пошла.
Миша слабо улыбнулась. Это была едва заметная улыбка, но Адель увидела её, и на душе стало чуть легче.
— Пойдём, — повторила Адель, поднимаясь и протягивая Мише руку. — Я обещала украсть тебя после репетиции. Вот и краду.
Миша взяла её за руку и поднялась. Ноги дрожали, но Адель держала крепко, не давая упасть. Они пошли вниз, и Миша впервые за этот вечер почувствовала, что может дышать.