Лучшее
Адель взяла Мишу за руки, снова чувствуя, какие они холодные, и посмотрела прямо в глаза.
— Я знаю, что когда Дима сказал, что любит меня, — сказала она тихо, — я не обрадовалась, думала о тебе.
Адель смотрела на неё, и сердце колотилось где-то в горле. Она не верила. Но Мишины руки сжимали её пальцы, и её глаза смотрели на неё так, как никто и никогда не смотрел.
— Ты врёшь, — выдохнула Адель. — Ты не можешь... мы же...
— Что «мы»? — Миша сжала её пальцы. — Мы — это кто?
Адель молчала. Смотрела на их переплетённые руки, на то, как Мишины пальцы гладят её ледяную кожу, и в груди у неё что-то ломалось. Трещало по швам. Падало, оставляя место чему-то новому, чего она так долго не пускала.
— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, кто мы.
— А я хочу узнать, — тихо ответила Миша.
Она отпустила одну руку Адель, подняла её к её лицу, убрала прядь волос, упавшую на глаза. Адель вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась.
Девушки стояли на балконе, в ночной тишине, и смотрели друг на друга. Адель всё ещё не верила до конца. В голове крутились слова Димы, картинка того, как Миша не убирает руку, как стоит, слушая его признание.
— Миша, — выдохнула она, и в этом одном слове было всё.
Всё, что она боялась сказать. Всё, что прятала за насмешками и холодом, но стоило Мише появиться рядом.
Барабанщица улыбнулась, робко, неуверенно, но по настоящему. Она не отпускала её руку, не отводила взгляд.
— Не уходи сегодня, — тихо сказала она. — Пожалуйста.
Адель смотрела на неё долго. Очень долго, а потом медленно кивнула, чувствуя, как что-то тяжёлое, что она носила в себе все эти дни, начинает отпускать.
— Не уйду, — прошептала она.
И впервые за эту ночь улыбнулась — не горько, не насмешливо, а по-настоящему. Так, как умела только тогда, когда забывала надевать свою броню.
Утро наступило, а за окнами ещё бродили серые сумерки. В общежитии была тишина. Все спали еще.
Миша проснулась от того, что кто-то тихонько постучал в дверь. Она села на кровати и посмотрела на часы. Полседьмого. Катя спала на своей койке, уткнувшись носом в подушку.
Третий стук — едва слышный. Миша накинула толстовку, сунула ноги в первые попавшиеся кроссовки и на цыпочках выскользнула в коридор.
Адель стояла у двери, прислонившись плечом к косяку. В свете тусклой лампы она была в свободной белой рубашке, накинутой поверх футболки и в широких джинсах. В руках она держала две картонные кружки.
— Ты... — Миша моргнула, пытаясь проснуться. — Ты чего так рано?
Адель молча протянула ей одну кружку. Кофе с каким-то сиропом — Миша узнала запах той самой кофейни за углом, куда они иногда забегали между репетициями.
— Не спится, — сказала Адель, и в её голосе не было привычной колкости. — А завтра один шаг до финала.
— Послезавтра, — поправила Миша, всё ещё не понимая, что происходит.
— Послезавтра, — согласилась Адель. И замолчала.
Она смотрела куда-то в сторону, на выцветшую стену, и Миша видела, как её пальцы сжимают собственную кружку. Вчерашняя ночь всё еще существовала между ними — балкон, её ладонь на щеке Адель. Всё это казалось сном.
— Я подумала, — Адель наконец подняла на неё глаза, и в них было что-то новое — неуверенное, но решительное одновременно. — Тут недалеко... Москва-река. Набережная и утром никого нет.
Она замолчала, словно проверяя, не слишком ли много сказала.
— Ты хочешь... — Миша не договорила.
— Я хочу, чтобы ты пошла со мной, — выдохнула Адель. Быстро, как будто боялась, что слова застрянут в горле. — Просто... пока все спят и никого нет. Пока не начались эти... суета, репетиции, все вокруг. Я хочу... — она запнулась, провела пальцем по ободку кружки. — Я хочу побыть с тобой, просто...
Миша смотрела на неё, и в животе вмиг что-то оживилось, после долгого сна. Адель стояла перед ней без своей брони и привычной усмешки. Просто девушка с двумя кружками кофе, которая пришла к ней в полседьмого утра, потому что не могла больше ждать.
— Дай мне пять минут, — сказала Миша.
Адель кивнула, и на её губах появилась улыбка. Настоящая, которую Миша видела вчера на балконе. Она прислонилась к стене, делая глоток кофе, а девушка уже скрылась за дверью. Она на ходу стягивала толстовку и лихорадочно соображая, что надеть.
Когда Миша вышла, в белой толстовке, с расчёсанными волосами и едва заметным слоем блеска для губ, Адель всё ещё стояла у стены. Она окинула её быстрым взглядом и отвела глаза, но Миша успела заметить, как уголки её губ дрогнули.
— Идём? — спросила Адель.
— Идём, — кивнула Миша.
Они вышли на улицу. И действительно, ранее утро в Москве прекрасно. Прохлада и тишина, кроме периодически проезжающих машин. Фонари горели тусклым жёлтым светом, на тротуарах блестела недавняя роса, а небо над высотками медленно светлело.
Адель шла рядом, и их плечи почти касались. Она не пыталась взять Мишу за руку. Просто шла, иногда поглядывая на неё краем глаза.
— Ты вообще ложилась спать? — спросила Миша, чтобы нарушить тишину.
— Не помню, — честно ответила Адель. — Ворочалась много и думала
— О чём?
В глазах танцовщицы мелькнуло что-то озорное. Это был первый проблеск той самой Адель, которую все знали.
— О том, какая ты сонная, когда тебя будят в шесть утра, — усмехнулась она. — Ты похожа на взъерошенного воробья.
— Сама ты воробей, — фыркнула Миша, но улыбнулась.
Они свернули к набережной, и перед ними открылась река в раннем утреннем свете. Такая спокойная, почти неподвижная. На противоположном берегу уже зажглись окна в нескольких зданиях, но в целом город ещё спал.
Адель остановилась у парапета, поставила кружку на широкий каменный край и оперлась локтями. Миша встала рядом.
— Я сюда иногда прихожу, — сказала Адель, глядя на воду. — Когда совсем невмоготу. Здесь тихо. Можно просто смотреть и ни о чём не думать.
— И часто тебе бывает «невмоготу»? — тихо спросила Миша.
— Раньше — часто. Сейчас... — она замолчала, повернула голову и посмотрела на Мишу. — Сейчас по-другому.
Миша ждала. Она чувствовала, что Адель хочет что-то сказать, но не решается.
— Я вчера думала, — наконец сказала Адель, возвращая взгляд к реке. — Про то, что ты сказала. Про Диму. Про то, что думала обо мне.
— Я не врала, — тихо сказала Миша.
— Я знаю, — Адель кивнула. — Я поняла. Мне просто... — она вздохнула, провела пальцем по краю кружки. — Мне страшно, Миша.
Миша повернулась к ней всем телом.
— Чего?
— Всего, — Адель пожала плечами, но в этом жесте не было безразличия. Была боль. — Что я неправильно пойму. Что я сделаю не так. Что Дима будет смотреть на меня как на ту, которая всё разрушила. А ты будешь жалеть.
Последние слова она произнесла едва слышно, и в них было столько уязвимости, что у Миши защемило сердце.
Она протянула руку и накрыла ладонь Адель, лежавшую на парапете. Та вздрогнула, но не убрала.
— Слушай, — сказала Миша, и её голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как на это посмотрят Катя с Олегом. Я не знаю, что скажет Дима и справлюсь ли я сама....
P.S. Как говорится, хорошо, что всё спокойно. Запасаемся попкорном.