Можем поговорить?
Варя проснулась и сразу поняла — он здесь. Не звук, не запах, не видение — просто знание. Оно пришло откуда-то из глубины, из того места, где спали её инстинкты, притупленные антидепрессантами и годом пустоты. Тело помнило. Оно всегда помнило, даже когда она притворялась, что забыла.
Она лежала, смотрела в потолок, собирала себя по кускам. Мысленно проверяла: руки — есть, ноги — есть, сердце — бьётся, значит, жива. Можно вставать. Кехно молчал. Она знала — он ждал, когда она заговорит первой.
— Ты сегодня как броня, — сказал он наконец, когда она натянула чёрные брюки, тонкий свитер, вставила чёрную линзу.
В зеркале отражалась незнакомка — рыжая, бледная, с одним серым глазом и одним чёрным. Варя смотрела на неё и не узнавала. Ворон виднелся из-под рукава, руны на запястье тянулись к локтю. Она была не той, кого он знал. Она хотела верить, что это поможет.
— Броня не пропускает боль?
— Нет. Но помогает делать вид.
— Иногда это одно и то же.
Она вышла из дома. Февральский ветер ударил в лицо, заставил прищуриться. Москва шумела за спиной, а впереди была битва. И он.
В такси она смотрела в окно на прохожих. Высокий мужчина в тёмном пальто — сердце ёкнуло. Чужой. Другой — широкая спина, тёмная куртка — снова ёкнуло. Чужой. Она поймала себя на том, что ищет его среди толпы, хотя знала — он уже там, в особняке. Год привычки. Год, когда она выискивала его в каждом встречном. В каждой фигуре, в каждом силуэте, в каждой тени. Сердце замирало, когда кто-то был похож. Потом — разочарование. Чужой. Опять чужой. Она ненавидела себя за эту надежду, которая вспыхивала каждый раз, и за боль, которая следовала за ней.
Теперь он здесь — настоящий. А она делает вид, что он тоже чужой.
В холле особняка было шумно. Виталий подошёл первым, как всегда, с коробочкой в руках.
— Привет! Сегодня мой ёкай проснулся в бешенстве. Кажется, ему не понравилось вчерашнее испытание. Обычно он милый, но иногда его клинит. Наверное, печенья мало.
Варя слушала не слишком внимательно, кивала, иногда почти улыбалась. Краем глаза она заметила его. Семён стоял у окна в конце холла. Чёрная куртка, руки в карманах, плечи напряжены. Он смотрел на неё. Не скрываясь. Просто смотрел — тяжело, как тогда, год назад. В его глазах было что-то — то ли просьба, то ли боль, то ли ожидание. Она отвернулась первой. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя выдохнуть.
— Ты чего? — спросил Виталий.
— Ничего. Пойдём в зал.
В коридоре перед готическим залом он оказался рядом.
Она не поняла как. Шла быстро, смотрела прямо перед собой, сжимала ремень сумки так, что побелели костяшки. Он вышел из-за угла — просто шагнул в её сторону, и вот они уже почти касались плечами. Варя замерла. Не подняла глаз. Смотрела в пол, на свою тень, на его ботинки.
— Варвара, — сказал он.
И мир рухнул.
Одно слово. Шесть букв. Его голос — низкий, чуть хриплый, такой, каким она его помнила. Таким, от которого у неё внутри всё переворачивалось, когда они лежали в темноте, и он шептал ей на ухо «ты моя». Таким, который снился ей по ночам — и каждое утро приносил боль от того, что это был только сон. Она не слышала этого голоса целый год. Она похоронила его. Она оплакала его. Она научилась жить без него.
А теперь он стоял напротив и произносил её имя — полное, то самое, которым он называл её только когда был чересчур возбужден. Когда кусал за шею. Когда шептал «я хочу целовать тебя, пока не начну задыхаться». Когда смотрел сверху вниз, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого она таяла.
«Варвара».
Внутри всё оборвалось. Не сердце — что-то глубже. То, что она считала мёртвым. То, что она заколотила досками, залила бетоном, засыпала землёй. Оно вырвалось — разом, с болью, с кровью, с криком, который застрял в горле.
Она почувствовала, как ноги становятся ватными. Как в ушах начинает шуметь. Как мир сужается до одного звука — его голоса, который произнёс её имя. Это было самое страшное слово для неё. Не потому, что оно было злым. А потому, что оно было родным. Потому что оно напомнило ей всё, что она пыталась забыть. Его руки на её бёдрах. Его дыхание на её шее. Его шёпот: «Ты моя, Варвара». Он был единственным, кто называл её так сам, без просьбы не сокращать её имя. И теперь, услышав это снова, она поняла — она не забыла. Ничего. Ни секунды.
— Можем поговорить? — спросил он.
Она подняла голову. Посмотрела на него — в упор. Холодно. Так холодно, как только могла. Глаза — серый и чёрный — смотрели прямо в его, не моргая.
— Нет.
Он сделал шаг ближе — она отступила. Её спина упёрлась в стену. Его рука дёрнулась, будто хотела коснуться, но он замер, заставил себя опустить её.
— Пожалуйста, — тихо, почти шёпотом.
В этом «пожалуйста» было всё. Год тишины. Год пустоты. Год, когда она ждала этого слова — и не дождалась.
— Я сказала — нет.
Она обогнула его, толкнула дверь готического зала, вошла. Не обернулась. Спина горела — она знала, он смотрит. Но не обернулась.
Илья Ларионов объяснил суть испытания быстро, без долгих вступлений. В зал пригласили пять женщин. Ведущий сказал: «Среди этих женщин есть та, которая пережила предательство со стороны мужчины. Ваша задача — найти её».
Варя закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Заставила себя забыть его голос. Заставила себя вернуться в зал, в момент, в работу.
Кехно внутри заворочался, заурчал — низко, тревожно, как зверь, который почуял добычу. Он скользнул по её сознанию, настраиваясь на нужную частоту. Она пошла вдоль ряда.
Первая — улыбается, но улыбка натянута, глаза бегают. Не она. Вторая — смотрит исподлобья, руки сжаты в кулаки, плечи напряжены. Похоже, но не то. Третья — невысокая брюнетка с красными глазами. Она сидела, опустив плечи, как будто на ней лежала невидимая тяжесть. Её руки дрожали — мелко, непрерывно, даже когда она сжимала их в кулак и прятала под стол. Варя остановилась. Что-то кольнуло в груди — боль, такая знакомая, что она узнала её как свою. Кехно затих. Он тоже узнал.
«Вы», — сказала Варя.
Женщина подняла голову. В её глазах — сначала страх, потом удивление, потом облегчение, такое сильное, будто её наконец увидели после долгого одиночества.
— Это ваш окончательный ответ, Варвара?
«Варвара». Снова эта форма имени. Сегодня она особенно била в голову, не давая покоя.
— Да.
— И это верный ответ. Вы молодец!
Варя попрощалась с Ильей, но после испытания, когда камеры выключили, операторы разобрали оборудование, а редакторы разбежались по своим делам, женщина подошла к Варе. Робко, неслышно. Остановилась в шаге, не решаясь приблизиться.
— Как вы... как вы поняли?
Варя посмотрела на неё. На её дрожащие руки, на красные глаза, на то, как она сжимает край своей кофты, будто боится упасть.
— Я знаю эту боль, — тихо сказала Варя.
Женщина выдохнула — тяжело, с надрывом, как будто выдохнула то, что держала внутри год.
— Он ушёл год назад. Ничего не сказал. Просто собрал вещи и ушёл. Мы прожили вместе пятнадцать лет. Пятнадцать лет, понимаете? А он просто... ушел и не вернулся.
Варя молчала. Не говорила «всё будет хорошо» — не врала. Она ненавидела эту фразу. Ей её говорили слишком часто в тот год. Ничего не становилось хорошо. Просто боль становилась привычной.
— Я не знаю, как жить дальше, — сказала женщина.
— Вы живёте, — ответила Варя, глядя ей прямо в глаза. — Уже год. Вы здесь, вы дышите, вы спрашиваете — значит, справляетесь.
— А если я не хочу справляться?
— Тогда не справляйтесь, — Варя пожала плечами. — Просто живите. День за днём. Иногда это единственное, что можно сделать.
Женщина кивнула, вытерла глаза — рукавом, по-детски.
— Спасибо. Просто... спасибо, что не сказали «всё пройдёт».
— Не проходит, — сказала Варя, и голос её стал тише. — Просто учишься дышать с этим. И однажды замечаешь, что дышишь не с болью, а просто. И это уже победа.
Она отошла, оставив женщину одну.
На выходе из особняка Варя столкнулась с Дженнифер. Итальянская ведьма стояла у дверей, поправляла свои длинные волосы. Увидела Варю — и нахмурилась.
— У тебя такой тяжёлый взгляд, — сказала она. — Отдохни. Давай попьем вина как-нибудь?
Варя почти улыбнулась. Уголки губ дёрнулись вверх, но улыбка не родилась.
— Может быть.
— Я серьёзно, — Дженнифер взяла её за руку, сжала. — Приходи в гости, напою тебя и расскажу про Италию. Там, знаешь, хорошее вино — и мужчины красивые.
— Как-нибудь обязательно, — ответила Варя. Ничего не обещая. Но и не отказываясь.
В такси она смотрела на огни Москвы. За окном проплывали дома, люди, вывески — чужой город, в котором она пыталась выжить. Кехно молчал долго. Она чувствовала, как он ворочается внутри, подбирает слова.
— Ты могла бы выслушать его, — сказал он наконец. Не упрекнул — просто констатировал.
— Зачем? — спросила Варя.
— Чтобы он сказал, что у него были причины.
— Всегда есть причины, — она посмотрела в окно. — Это не отменяет того, что я год умирала.
— А если причины были вескими?
— Тогда он должен был сказать. Я имела право знать.
— А если он хотел защитить тебя? — голос Кехно стал тише, почти мягким.
Варя замолчала. Долго смотрела на убегающие огни.
— Не важно, — сказала она. — Он не дал мне выбора. Он ушёл. Он молчал. А я страдала. И ему не было до этого дела.
— Ты правда в это веришь?
— Я верю в то, что вижу, — отрезала Варя. — А я вижу, что он здесь. Живой. Здоровый. И не пытался найти меня год.
Кехно не ответил.
Дома она сидела на подоконнике, смотрела в окно. В студии было тихо — кот далеко, в Сегеже, спит, наверное, на её кровати. Она достала телефон, написала маме: «Как Кардик?»
Через минуту пришло видео. Инфаркт — Кардик, как она его иногда называла, чёрный, блестящий, с жёлтыми глазами — спал, свернувшись клубком, уткнувшись носом в мамину руку. Он вздыхал во сне, шевелил лапами — наверное, снились мыши. Варя смотрела, улыбалась. Погладила экран пальцем. Представила, как кот заурчал бы, если бы был рядом.
Она написала: «Пусть дрыхнет дальше. Обними его за меня».
Мама ответила: «Он по тебе скучает. Ждёт».
Варя убрала телефон. Не ответила. Не могла.
Легла спать. Свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку. Не плакала. Слёзы кончились где-то там, в том году, когда она выплакала всё, что можно.
Завтра будет четвёртый день. И он снова будет там. А она снова будет делать вид, что ей всё равно. И, может быть, однажды она поверит в это.
Или нет.
Или он скажет что-то, что разрушит эту стену.
Или она сама её разрушит. Но не сегодня. Сегодня она просто спит.