Он не изменился
Варя проснулась от того, что кто-то смотрел. Никого не было. Только серый, выцветший свет за окном и её собственное отражение в потолке — размытое, чужое, как воспоминание о человеке, которым она когда-то была. Она лежала не двигаясь, вжавшись в холодную простынь, и думала о том, что лучше бы она не просыпалась. Лучше бы провалилась в ту пустоту, где нет ни снов, ни явей, ни его лица, которое теперь будет стоять перед глазами всегда. Голова гудела. Глаза опухли от вчерашних слёз — она видела себя в зеркале, когда брела на кухню за водой. Красные веки, бледное лицо, спутанные рыжие волосы, которые когда-то были чёрными. Чужая девушка. Чужая жизнь, которую она сама себе склеила из кусков — не для того, чтобы быть счастливой, а чтобы просто не развалиться на части.
— Ты не поедешь, — сказал Кехно. Не спросил — утвердил. Голос его был низким, почти мёртвым — он знал ответ раньше, чем она.
— Не поеду, — ответила Варя, садясь на кровати.
Простыня сползла, открывая плечо — новую татуировку, черного ворона, символ перехода между мирами. Она смотрела на неё и не помнила боли от иглы. Помнила только, что хотела закричать — и не закричала.
— Не могу. Не выдержу. Он там, Кехно. Я знаю, что он там. Я чувствую его запах. Ты понимаешь? Я чувствую его через стены.
— Ты сдашься? — в голосе беса появились металлические нотки, жёсткие, как лезвие. — После всего? После года таблеток, ночных смен, после того, как ты забила себя рунами, чтобы не думать? После того, как ты вырвала себя из прошлого зубами, кусками, с кровью? Ты сдашься из-за того, что увидела его лицо?
— Я не сдаюсь, — она сжала край подушки, побелевшие костяшки. — Я просто... не могу его видеть. Не могу смотреть на него и делать вид, что мне всё равно. Не могу стоять в одном зале и притворяться, что он — чужой.
— Ты и не притворялась, — Кехно был спокоен, но в его спокойствии чувствовалось напряжение древнего зверя, который затаился перед прыжком. — Ты не смотрела на него весь вчерашний день. И выжила. Значит — можешь.
— А если не смогу?
— Сможешь.
Варя посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она сжала их в кулаки, подождала. Дрожь не проходила. Она чувствовала, как вибрация поднимается по запястьям, по локтям, добирается до плеч, до самой шеи — как будто внутри неё поселился страх и теперь вылезал наружу через каждую клетку.
— Варвара, — сказал Кехно.
— Что?
— Ты боишься не его. Ты боишься себя. Своих чувств, своей реакции, того, что он скажет или, страшнее, не скажет ничего. Но ты уже год боишься. И ничего. Ты всё ещё здесь.
Она сидела так несколько минут, обхватив колени руками. Потом встала. Пошла в душ. Стояла под горячей водой, пока та не стала ледяной, смотрела, как капли стекают по татуировкам — по рунам, по животным, по веткам карельских сосен. Вытерлась, оделась. Чёрные брюки, чёрная футболка, одна чёрная линза. Посмотрела в зеркало. Рыжая, бледная, с пустыми глазами. Чужая девушка. Но чужая девушка — это тоже она. Это та, которую она создала, когда умерла та, прежняя.
— Пойдём, — сказала она Кехно. — Раз уж мы здесь.
Особняк Стахеева встретил её шумом и суетой — голоса, шаги, хлопанье дверей. Кто-то смеялся, кто-то спорил, операторы проверяли свет, редакторы бегали с папками. Варя взяла кофе, отошла к стене. Не искала никого взглядом. Она знала, что он здесь. Чувствовала — затылком, кожей, где-то глубоко внутри, там, где антидепрессанты не достают. Как звук на низкой частоте — не слышишь, но тело вибрирует. Как его голос, который она слышала в пустой квартире по ночам. Не оборачивалась. Не смотрела. Виталий подошёл первым. Коробочка из-под печенья в руках — он носился с ней как с ребёнком, — добрая улыбка, веснушки на носу.
— Привет! Ты вчера быстро ушла. Всё нормально?
Варя посмотрела на него. Хороший. Светлый. Не трогает, не лезет, не задаёт лишних вопросов.
— Всё нормально, — ответила Варя.
Она не врала. Она уже не отличала «нормально» от «не нормально». Всё смешалось в один серый, тягучий комок.
— Сегодня, говорят, парные испытания, — Виталий не лез в душу, просто болтал, чтобы заполнить тишину. — Может, нам вместе дадут? Мы же уже знакомы.
— Может быть, — Варя сделала глоток кофе. Горький. Как её жизнь. — Ты всегда такая серьёзная?
— Всегда.
— А зря. Улыбаться полезно. Мышцы тренирует.
Она почти улыбнулась. Не смогла.
— Ладно, — он не обиделся. — Пойдём в зал? Говорят, сегодня будет сложно.
Готический зал давил. Высокие своды, стрельчатые окна, холодный свет — место, где история чувствовалась кожей. Варя встала на своё место. Не смотрела по сторонам. Знала — он там, в другом конце. Краем глаза ловила движение — тёмная кофта, широкие плечи, знакомая фигура. Не оборачивалась. Сердце колотилось где-то в горле, но она держала спину прямой, как штык. Кехно внутри молчал, но она чувствовала — он напряжён. Как струна перед тем, как лопнуть.
Испытание объявили — работа в парах, случайная жеребьёвка. Варя вытянула бумажку, развернула. Прочитала имя. Выдохнула. Виталий. Слава вышним. Не он.
Она работала быстро, на автомате. Ёкаи Виталия кружились в воздухе, ощущались как лёгкое дуновение, как шёпот откуда-то из-за плеча. Кехно ворчал, но подчинялся, давая информацию — сжато, чётко, без лишних эмоций. Виталий был спокоен, ненавязчив. Не спорил, не перебивал, подстраивался под её ритм, как будто они работали вместе годами. Варя почти забыла о том, что в другом конце зала сидит человек, который разбил её жизнь. Почти.
— Ты молодец, — сказал Виталий после испытания, когда они вышли в коридор. — С тобой легко.
— Ты тоже, — ответила Варя.
— На перерыве кофе?
— Давай.
Они стояли у окна — высокого, стрельчатого, в которое лился холодный февральский свет. Виталий рассказывал про своих ёкаев — про то, как один из них обожает сладкое и ворует сахар из чая, а другой вечно прячется в коробке и вылезает только ночью. Варя слушала, кивала, иногда почти улыбалась.
— Слушай, — сказал Виталий, понижая голос. Он смотрел куда-то в сторону зала, и его лицо стало серьёзным. — А ты знаешь, что тот мужик с другого конца зала на тебя смотрит? Постоянно. Прямо не отрываясь.
Варя не обернулась. Не позволила себе.
— Не интересно.
— А зря, — Виталий пожал плечами. — Он красивый. И взгляд у него... такой, будто он тебя знает. Давно. И не просто знает — будто он потерял что-то важное. И нашёл. И не знает, что делать.
Внутри что-то оборвалось. Варя сжала картонный стаканчик так, что он хрустнул.
— Ошибается, — ответила она ледяным голосом. И ушла. Не обернулась. Спина прямая, шаг ровный.
Но чувствовала его взгляд на своём затылке. Тяжёлый. Горячий. Как год назад. Как в его квартире, когда он смотрел на неё и шептал «я хочу целовать тебя, пока не начну задыхаться». Не обернулась. У неё не было сил.
Конец съёмочного дня. Варя собирала вещи механически, не глядя по сторонам. Сумка, атрибуты. Она почти дошла до двери, когда та с другой стороны открылась одновременно с её.
И он вышел.
Они оказались лицом к лицу. В двух шагах. Семён. Живой. Настоящий. Не галлюцинация, не призрак, не плод её больного воображения — человек из плоти и крови, с чёрными волосами, с тёмными глазами, которые она помнила по ночам. Он смотрел на неё в упор, не моргая, будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд. В его глазах было что-то — боль? Вопрос? Мольба? Она не знала. Не хотела знать. Не могла позволить себе знать.
Мир сузился до этих двух шагов. До его лица — похудевшего, с новой морщиной у губ, с тенью под глазами. До его запаха — того самого, лесного, дымного. Он не изменился. Как и она.
Тишина повисла в коридоре — тяжёлая, густая, как кисель. Никто не говорил ни слова. Никто не мог. Варя смотрела на него, и внутри неё всё кричало. Любовь, ненависть, боль, желание броситься на шею, желание ударить, желание спросить «как ты мог», желание забыть — всё смешалось в один комок, и она не знала, что делать. Она первая отвела взгляд. Не выдержала. Обогнула его широким шагом — не касаясь, не глядя. Пошла к выходу.
Не обернулась.
— Ты молодец, — сказал Кехно.
— Заткнись, — ответила Варя тихо, чтобы никто не услышал. — Просто заткнись.
В такси она сидела на заднем сиденье, сжимала ремень на сумке, смотрела в окно на огни Москвы. За стеклом проплывали дома, люди, вывески — чужой город, чужая жизнь, в которой она пыталась выжить. Кехно молчал долго. Она чувствовала — он подбирал слова.
— Ты не сбежала, — сказал он наконец.
— Я хотела.
— Но не сбежала.
— Потому что ты не дал.
— Потому что ты сама не дала себе сбежать. Я только напомнил, кто ты есть.
Варя не ответила. Она не знала, кто она есть. Она знала только, что очень хочет домой. В Сегежу, где пахнет пирогами и мамиными духами. Где Инфаркт спит на её подушке и требует еду по утрам. Где нет его. Где можно не видеть его лицо каждый день.
Но она не могла уехать. Она приехала сюда, чтобы быть здесь.
Дома она сидела на подоконнике, смотрела в окно.
Инфаркта нет. Мяукать некому. Только тишина, и Кехно внутри, и где-то далеко — его образ, который она носила в себе. Открыла телефон — фото кота, прислала мама. Инфаркт спал на её подушке в Сегеже, свернувшись тёмным, блестящим клубком. Рядом — мамина рука, гладит его по голове. Варя смотрела на экран, сжимала телефон. Потом удалила фотографию.
Не потому, что не хотела видеть. А потому, что слишком сильно хотела. Потому что каждый раз, когда она смотрела на кота, она вспоминала ту жизнь, которую могла бы иметь. Если бы он не ушёл. Если бы она была другой. Если бы.
— Ты справишься, — сказал Кехно.
Варя усмехнулась. Горько, беззвучно.
— Тогда скажи, что будет дальше.
— Не скажу. Сама узнаешь.
Она легла. Не плакала. Глаза были сухими, как пустыня. Она свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку. И так и заснула — одетая, в чужом городе, с разбитым сердцем, которое не зажило за год.
А за окном кружил снег. Февральский, холодный, бесконечный.
Как и её боль. Как и её жизнь. Но она выжила. Ещё один день.
Завтра будет новый. И она встретит его снова.