Он
Утро в Москве было серым, как и все февральские утра.
Варя проснулась за час до будильника, лежала в кровати, смотрела в потолок. Мыслей не было — только ровная, спокойная пустота. За год она привыкла к ней. Пустота стала её подругой. Иногда — врагом. Но сегодня — просто спутницей.
Она встала, налила кофе, села на подоконник. Москва за окном гудела, спешила, жила своей жизнью. Варя не спешила.
Она оделась в чёрное — брюки, облегающий лонгслив. Волосы — рыжие, яркие, как пламя. Одна чёрная линза в правом глазу — второй глаз оставался серым, холодным. Кехно смотрел изнутри, но молчал.
— Ты готова? — спросил он, когда она выходила из квартиры.
— Всегда, — ответила Варя.
Но в голосе не было уверенности.
Особняк Стахеева встретил её запахом истории.
В холле толпились люди — экстрасенсы, операторы, редакторы. Варя стояла у окна. На неё смотрели — она чувствовала. Молодая, рыжая, с чёрной линзой. Но ей было всё равно.
— Привет!
К ней подошёл молодой парень — темные волосы, добрая улыбка, в руках коробочка из-под печенья. Варя невольно задержала взгляд на коробке.
— Я Виталик, — он протянул руку.
Варя пожала.
— Варвара.
— Варвара, красивое имя. Ты откуда?
— Из Карелии.
— Ого, холодно там, наверное?
— Привычно.
Виталий не лез в душу, не задавал лишних вопросов. Рассказал, что работает с ёкаями — японскими духами, которые живут у него в коробочке. «Они любят печеньки», — усмехнулся он. Варя улыбнулась — первый раз за долгое время почти искренне.
Виталий был безопасным. Светлым. Таким, от которого не ждёшь удара.
— Ну, пойдём в зал? — спросил Виталий, когда объявили сбор. — Говорят, там будет много народу.
— Иди, я догоню, — ответила Варя.
Она не хотела идти с ним вместе. Не потому, что он плохой. Просто — не привыкла доверять.
Длинная галерея со старыми картинами на стенах. В конце коридора — мужчина. Спиной к ней. Широкая спина, тёмная куртка, знакомая фигура.
Сердце пропустило удар.
«Показалось», — подумала она. Сжала пальцы в кулак, заставила себя идти дальше. Шаг, второй, третий. Мужчина обернулся.
Не чужой.
Не похожий.
Он.
Семён Алексеевич Лесков. Ведьмак из Сибири. Тот, кто исчез год назад. Тот, кто не оставил записки, не ответил на звонки, не сказал «прощай». Тот, кого она вычеркнула из головы — но сердце не вычеркнуло.
Он смотрел на неё. В его глазах — шок. Она видела, как он побледнел, как его рука дёрнулась, будто хотела шагнуть к ней.
Но Варя не смотрела. Не могла смотреть.
Мир поплыл.
Жар ударил откуда-то изнутри — сначала в грудь, потом в голову. Сердце колотилось так, что она боялась — кто-нибудь услышит. Ноги стали ватными, в ушах зашумело. Дрожь поднялась из живота, расползлась по рукам, по спине, по ногам. Она чувствовала каждую клетку тела — и все они кричали.
Беги .
Она развернулась и пошла к выходу. Не побежала — пошла. Быстро, почти бегом. Толкнула дверь, вылетела на улицу. Села на холодное крыльцо, обхватила колени руками. Дышала тяжело, прерывисто, как после долгой задержки дыхания.
— Варвара, — сказал Кехно.
— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу его снова видеть. Я не хочу снова пройти через это. Я не выдержу ещё одного года, Кехно. Я не выдержу. Я умру.
— Ты сильная.
— Я не сильная! — она почти закричала. — Я притворялась год. Я делала вид, что мне легче. Я пила таблетки, я красила волосы, я набивала тату, чтобы иголка отвлекала от боли. Но я всё равно просыпалась по ночам и ждала его звонка. Я всё равно слышала его голос в голове. Я всё равно... — она закрыла лицо руками. — Я всё равно люблю его, Кехно. И от этого легче не становится.
Из горла вырвался всхлип — тонкий, жалобный, как у маленького зверька, попавшего в капкан. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но не смогла. Следующий звук был похож на писк — беспомощный, почти детский. Всхлипы смешались с короткими, прерывистыми стонами. Она урурукала тихо, как лисенок. Звуки вырывались из неё сами — дикие, животные, те самые, которые пугали чужих, но которые были частью её, леса, шаманской сути.
— Ты пришла не ради него, — Кехно говорил спокойно, почти жестко. — Ты пришла ради себя. Не дай ему снова разрушить твою жизнь. Не потому, что он плохой. А потому, что ты...
— Я не готова, — перебила она.
— Ты готова. Уже год. Ты не верила в это, но это правда.
Варя сидела на крыльце, смотрела на снег. Дышала. Жар отступал, дрожь уходила. Оставалась только пустота — та самая, к которой она привыкла. Но теперь в пустоте была трещина.
Она поднялась, вытерла глаза — не помнила, когда успела заплакать. Зашла обратно в особняк. Спина прямая, шаг ровный. Она не смотрела в сторону того места, где видела его. Прошла мимо, как сквозь строй.
В готическом зале она встала на своё место, не глядя по сторонам.
Съёмки начались. Ведущий что-то говорил, участники представлялись. Варя смотрела на него — только на него, и больше ни на кого. Её взгляд был пустым, отрешённым. Она не слышала его имени, когда его представили. Она не смотрела, как он кивает. Она просто смотрела в одну точку.
Кехно внутри неё затих. Но Варя чувствовала — он не спит. Он готов.
А она — нет.
Она никогда не была готова. Она просто делала вид.
После съёмок Варя собрала вещи и вышла из зала, не глядя по сторонам. Села в такси, назвала адрес. Всю дорогу молчала, смотрела в окно на огни Москвы.
Дома она упала на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Кехно молчал.
— Я увидела его, — сказала она.
— Да, — ответил Кехно.
— И не умерла.
— Да.
Она закрыла глаза. Но слёзы всё равно текли.
Из горла снова вырвался всхлип — тонкий, жалобный. Она зажала рот рукой, но звук всё равно пробился — писк, смешанный с рыданием. Всхлипы становились чаще, громче. Она плакала, как зверёк, потерявший мать. Урурукала, как лиса в ночном лесу. Кричала коротко, звонко, как птица, залетевшая в клетку.
— Я хочу домой, Кехно, — прошептала она между всхлипами. — Я не хочу быть сильной. Я хочу, чтобы он вернулся. Я хочу, чтобы всё закончилось. Я хочу перестать чувствовать.
— Ты не перестанешь, — тихо сказал Кехно. — Это не лечится. Это вообще не болезнь.
— Тогда что это?
— Любовь. Больная. Дурацкая. Безнадёжная. Но — любовь.
Варя свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку. И поняла — она не справилась. Она не стала сильнее. Она просто научилась прятать боль. А теперь боль вырвалась наружу, и ничего не могло её остановить.
Не антидепрессанты. Не новая внешность. Не год в пустоте.
Ничего.
Она всё ещё умирала. Просто медленнее, чем раньше.
И каждый всхлип, каждый писк, каждое уруруканье напоминало ей об этом.
Ей хотелось, чтобы он был рядом. Чтобы обнял. Прижал к себе. Уткнулся носом в её макушку и прошептал: «Всё хорошо, кошка. Я здесь». Чтобы его руки — большие, сильные, тёплые — сжали её талию, притянули ближе. Чтобы она чувствовала его дыхание, его запах, его сердце, которое билось в унисон с её.
Она хотела, чтобы он сказал: «Я люблю тебя. Я не уйду больше. Прости».
Она нуждалась в нём в этот момент как никогда. В его голосе. В его прикосновениях. В том, чтобы кто-то взял на себя эту боль, потому что она больше не могла её нести.
Но никто не пришёл.
Никто не обнял. Не прижал к себе. Не сказал «всё хорошо, кошка».
Она была одна. В пустой квартире. В чужом городе. С разбитым сердцем, которое не зажило за год, а только притворилось, что зажило.
Варя выла в подушку — тихо, надрывно, как лиса, потерявшая выводок. Урурукала, пищала, всхлипывала. Её животные звуки разносились по пустой комнате, но никто их не слышал.
И никто не пришёл.
— Варвара, — сказал Кехно.
— Что?
— Ты жива.
— Это не жизнь, — ответила она.
Кехно замолчал.
А за окном всё так же кружил снег. Февральский, холодный, бесконечный.
Как и её боль.