Varat.
Она проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле — ещё до того, как мозг успел вспомнить, почему. А потом вспомнил. Он. Его голос. «Варвара». Одно слово, которое прозвучало в коридоре, а отозвалось в ней до сих пор, наутро, в пустой квартире, где никто не ждал.
Варя лежала, смотрела в потолок, чувствуя — каждая клетка тела помнила. Кожа — его руки на своих бёдрах. Губы — его поцелуи, горячие, жадные, от которых она таяла. Уши — его шёпот «ты моя, Варвара», от которого у неё подкашивались колени, даже когда она лежала. Кехно молчал — знал, что сейчас не время. Она заставила себя встать.
Съемочная площадка шумела, гудела, жила своей обычной суетой.
— Слушай, мой ёкай сбежал. Прячется где-то в гримёрках. Если найдёшь — скажи, я ему печенье припас. — вдруг появился Виталий.
Варя почти улыбнулась.
— Найду — скажу.
Виталий ушёл. Варя осталась одна.
В коридоре, когда все разбежались по гримёркам, он вышел из-за угла. Не специально — как ей показалось сначала. Просто оказался на её пути. Стоял, прислонившись к стене — чёрная куртка, усталые глаза. Смотрел на неё — тяжело, как тогда, год назад. Варя не отвела взгляд. Сердце колотилось так сильно, что она боялась — люди услышат.
— Варвара, — сказал он. Голос низкий, чуть хриплый — такой, каким она его помнила. — Нам надо поговорить. Пожалуйста.
Старые парты аудитории 203. Свет фонаря за окном. «Я хочу целовать тебя, пока не начну задыхаться». «Тогда не дыши». Она зажмурилась на секунду, отгоняя воспоминания. Открыла глаза. Посмотрела на него.
— Хорошо. Завтра. После съёмок. В гримёрке.
Он выдохнул — негромко, почти незаметно.
— Спасибо.
Она ушла. Не оглянулась.
Весь день она работала на автомате. Испытания, Кехно, его голос. Семён на другом конце зала — она чувствовала его взгляд на своём затылке. Тяжелый, горячий. Не оборачивалась. Но внутри всё дрожало.
Вечером она пришла к Дженнифер. Квартира итальянской ведьмы пахла маслом, травами и уютом. Дженнифер встретила с вином и обняла — по-матерински, тепло.
— Заходи, дорогая. Устала?
— Устала.
Они сели на кухне. Дженнифер налила вино, поставила тарелку с оливками. Болтали о пустяках — о погоде, о съёмках, о том, как Анзор заигрывал с Верой Сотниковой на первом испытании. Варя слушала, пила, почти улыбалась. Дженнифер не лезла в душу. Но Варя сама начала. Сначала — издалека. Потом — ближе. А потом слова потекли — тяжёлые, липкие, как смола. Она рассказывала про колледж, про его руки на её талии, про то, как он называл её «кошка» и «ведьма». Про то, как он исчез — в один день, без следа, без объяснений. Про год, который она провела в пустоте, залитой антидепрессантами и закрашенной новыми татуировками.
— Я сходила с ума, Дженнифер. Не спала. Не ела. Антидепрессанты пила горстями. Тату набивала, чтобы иголка отвлекала от боли. Перекрасилась в рыжий — думала, если стану другой, то и боль уйдёт. Не ушла.
— Ты его любишь, — тихо сказала Дженнифер.
Варя подняла глаза. В них стояли слёзы — она не позволяла им упасть.
— Люблю. И ненавижу за это. Ненавижу его — за то, что ушёл. Ненавижу себя — за то, что не могу забыть. Год прошёл. Год, Дженнифер. А я до сих пор просыпаюсь по ночам и слушаю — не идёт ли кто к двери. Не звонит ли телефон.
Дженнифер сжала её руку.
— Иногда люди уходят, чтобы защитить, — сказала она. — Даже если это больно. Даже если это глупо. Мужчины иногда такие — думают, что справятся сами, а нас оставляют в неведении, потому что боятся нашей реакции. Я много лет прожила в Италии. Видела таких. Настоящая любовь — она не всегда красивая. Иногда она — в молчании. В уходе. В том, чтобы взять боль на себя, лишь бы другой не страдал.
— А если он просто бросил?
— Ты бы не была так сломана, если бы он просто бросил, — Дженнифер покачала головой. — Твоя боль говорит о том, что между вами было что-то настоящее. И он, скорее всего, страдает не меньше. Поверь мне, я видела много пар. Я видела, как он смотрит на тебя. Это не взгляд человека, которому всё равно. Это взгляд человека, который боится подойти — потому что боится не выдержать.
Варя выпила вино залпом. Поставила бокал.
— Сегодня я согласилась с ним поговорить.
— И правильно сделала.
— Боюсь.
— Бойся. Но иди. Правда — она как нож. Может порезать. Но без неё рана не заживёт.
Она обняла Дженнифер на прощание — крепко, как родную.
— Спасибо тебе.
— Не за что, моя девочка. Иди. Узнай правду. Какой бы она ни была. И помни: что бы он ни сказал — ты сильная. Ты пережила год без него. Переживёшь и правду.
Дорога в такси была долгой. Кехно молчал. Варя смотрела в окно на московские огни и думала о том, что завтра она сядет напротив него — и услышит то, чего боялась год. Она прокручивала в голове варианты. Болел кто-то из родных. Ему угрожали. Он попал в аварию. Он испугался. Он разлюбил. Она готовилась к худшему. Она не была готова ни к чему.
— Ты рассказала Дженнифер, — сказал Кехно.
— Рассказала.
— Стало легче?
— Не знаю. Но я поняла, что хочу знать правду. Как бы больно ни было.
— Ты готова?
— Нет, — ответила она. — Но иду.
На следующий день, когда съемки закончились, особняк опустел — операторы разбежались, редакторы уехали по домам. Варя сидела в гримёрке, смотрела в зеркало. Чёрная линза съехала — она вынула её, положила в футляр. Оба глаза стали серыми — усталыми, заплаканными, настоящими. Она не знала, зачем это сделала. Может, чтобы он увидел её настоящую — без брони, без маски, без чёрного глаза, который говорил «я сильная, я справлюсь, мне всё равно».
Дверь открылась. Он вошёл. Закрыл за собой. Щёлкнул замок. В гримерке было тихо. Тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Варя стояла у зеркала, смотрела на их отражения. Он — у двери, она — в центре комнаты. Между ними — шаг. И год. Год молчания. Год пустоты. Год, когда она умирала по чуть-чуть, а он, возможно, тоже.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тебя искала. Сначала — везде. В каждом встречном. В каждой тени. В каждом звуке за дверью. Я ненавижу тебя, — продолжала она. Голос был ровным — таким ровным, что страшнее, чем крик.
Он молчал. Она видела в зеркале, как он сжал кулаки.
— Знаю, — ответил он, не поднимая головы.
— Ты даже не представляешь, как сильно.
Он промолчал.
— Ты знаешь, что я делала, когда ты ушёл? — спросила она.
Он снова не ответил.
— Я с ума сходила, Семён. Не спала ночами, слушала, не позвонит ли телефон. Не постучит ли кто в дверь. Я ночью ездила к твоему дому. Стояла под окнами. Думала — вдруг ты забыл закрыть шторы. Вдруг я увижу твою тень. Вдруг ты выйдешь на балкон покурить. Ты не куришь. Я знаю. Но я всё равно ждала.
— Варя...
Она повернулась к нему. Глаза — серые, оба серые, без линзы. В них — усталость, боль, и где-то глубоко — тот самый огонь, который он любил.
— Я сидела на полу в своей ванной и смотрела на плитку. Ты её не видел — мы не доехали до моей квартиры, помнишь? А я смотрела. Часами. Потом начала считать. Штуки. Ряды. Потом поняла, что если не пересчитаю все — я умру. Понимаешь? Я не могла дышать, потому что не знала, сколько плиток в твоей ванной и не могла их посчитать.
Варя замолчала на секунду.
— А потом я перестала ждать. Решила, что ты просто... бросил. Что я была ошибкой. Что ты наигрался и ушел. Я убедила себя, что ты — трус. Что тебе было все равно. Что я ничего для тебя не значила. Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня ждать. За то, что я каждое утро просыпалась и проверяла телефон. За то, что я год смотрела на чужих мужчин на улице и думала — может, это ты? Может, ты просто... забыл меня? Может, ты стал другим?
— Я не забыл, — сказал он.
— А что ты сделал? Ты помнишь меня? Ты вообще думал обо мне?
Он всё ещё не поднимал головы. Она видела, как дрожат его руки.
— Каждую ночь, — выдохнул он. — Я думал о тебе каждую ночь.
— И молчал.
— Я не мог.
Варя сделала шаг к нему. Не для того, чтобы обнять — для того, чтобы ударить.
— Ты трус. Ты самый настоящий трус.
— Да, — он поднял глаза. В них была такая пустота, что она на секунду отшатнулась. — Я трус. Я испугался. Я испугался, что ты потеряешь всё. Что будешь винить меня всю жизнь. Что однажды проснёшься и поймёшь — ты могла быть кем-то, но осталась со мной, и это моя вина. Я не хотел быть твоей ошибкой.
— А стал моей болью, — сказала она.
— И это легче?
— Нет.
— Варя, — начал он. Голос его был низким, чужим, сломанным.
— Не перебивай, — она подняла руку. — Я должна это сказать. Я год молчала. Теперь — я скажу.
Он замолчал.
— Я ненавидела тебя, Семён. Я ненавидела тебя так сильно, что мне хотелось выть. И я выла. По ночам, в подушку, чтобы мама не слышала. Я пила таблетки, чтобы уснуть. Я набивала тату, чтобы иголка отвлекала от боли. Я перекрасила волосы — думала, если стану другой, то и ты из головы уйдешь. Не ушел.
Голос её дрогнул. Из горла вырвался глухой, надрывный звук — не то стон, не то рык. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но не смогла. Звуки потекли сами — из самой глубины, из тех мест, где жили леса и духи, где не было слов, только страх и боль. Всхлипы смешались с короткими, прерывистыми писками — животными, дикими, нечеловеческими.
Он сделал шаг к ней. Она отшатнулась.
— Не подходи, — прошептала она. — Не сейчас.
Он замер.
— Ты знаешь, как я жила этот год? Ты представляешь, что значит просыпаться каждое утро и заново осознавать, что тебя нет? Что никто не обнимет, не прижмет к себе, не скажет «всё хорошо, кошка»? Что ты одна в этой чертовой квартире, и никто — слышишь, никто — не придет? Я хотела умереть, Семён. Ты знаешь? Я хотела лечь и не проснуться.
— Варвара...
— Не называй меня так! — закричала она, и из её груди вырвался крик — короткий, резкий, словно лисий. — Ты потерял право называть меня так, когда ушел!
Он побледнел. Отошел к стене, прислонился, будто ноги не держали.
— Я не спала, Семён. Я не спала, потому что боялась, что мне приснишься ты. А если ты мне снишься — значит, ты еще жив. Где-то. Без меня. Дышишь. Ешь. Смеешься, может быть. А я — нет. Я просто существовала. Кофе, работа, дом, таблетки. И так — каждый день. Каждый! — она ударила себя кулаком в грудь. — Сердце бьется — а зачем? Для чего? Тебя нет. Тебя нет, Семён. Ты меня бросил. Я хотела умереть, потому что не было сил ждать. Не было сил надеяться. Не было сил верить, что ты когда-нибудь появишься. Я думала — лучше не быть вообще, чем быть, но без тебя.
— Я не знал, — сказал он, и его голос сорвался.
— А ты должен был знать. Ты должен был знать, что я не справлюсь. Что я не железная. Что я...
Она запнулась. Всхлип вырвался из горла — тонкий, почти детский. Она зажала рот ладонью, но звук всё равно прорвался.
— Что я просто девочка, которая любила тебя, — прошептала она. — А ты ушёл.
Она замолчала. Слова кончились. Оставались только звуки — хриплое дыхание, всхлипы, и где-то глубоко — тот самый звериный вой, который она сдерживала из последних сил. Она прижала руки к лицу, закрываясь. Плечи тряслись. Всё тело тряслось. Она упала на стул, обессилев.
Он сел на корточки перед ней. Не касался. Просто сидел рядом, смотрел на неё.
— Варя, прости, — сказал он тихо. — Я знаю, что это ничего не меняет. Но прости. Я должен тебе кое-что сказать.
Она не убрала рук от лица.
— Замдекана нашла запись с камер. Нашу последнюю встречу в аудитории.
Варя замерла. Руки медленно опустились.
— Что?
— Всё было видно, — он говорил глухо, будто слова вырывали из него силой. — Твоя юбка. Мои руки. Наши лица. Она вызвала меня. Показала на экране. Сказала, что отчислит тебя. Лишит диплома. Испортит всю твою жизнь. Ты бы не закончила колледж. Ты бы... ты бы потеряла всё.
— А ты? — голос Вари был чужим, не ее. Тонким, как лезвие.
— Я попросил не трогать тебя, — он смотрел в пол, не поднимая глаз. — Сказал, что уволюсь сам и уеду в тот же день. Что не буду с тобой связываться. Она согласилась. Условие — тишина. Ни звонков, ни сообщений, ничего. Если узнает, что мы общаемся — выполнит обещание. Отчислит.
Варя смотрела на него. Внутри всё кипело — боль, злость, облегчение, непонимание. Она слышала его слова, но не могла поверить.
— Почему ты не сказал? — спросила она. Голос дрожал. — Почему? Я имела право знать! Я имела право выбирать!
— Ты бы не отпустила.
— Это не тебе решать.
— Ты бы пошла со мной! — он поднял голову, и в его глазах она увидела то, чего не видела никогда — страх. Не за себя — за неё. — Ты бы бросила колледж. Диплом. Всё. А я не мог этого допустить. Я лучше буду ненавидимым, чем виноватым в том, что ты потеряла будущее.
Она сидела, смотрела на него, и внутри неё что-то рушилось. Стена. Та, которую она строила год. Которой закрывалась от боли. От него. От себя.
Из её горла вырвался звук — тонкий, жалобный, как писк лисёнка, оставленного на морозе. Она зажала рот рукой, но звуки всё равно пробивались. Всхлипы смешались с уруруканьем — зовом леса, зовом матери, которую она потеряла. Она выла — по-звериному, по-настоящему, выпуская то, что держала внутри годами.
— Ты не имел права, — прошептала она, не вытирая слёз. — Ты не имел права решать за меня.
— Знаю, — он сидел, не приближаясь. — Знаю, Варя. И я буду нести это знание всю жизнь. Но я не мог иначе. Ты — единственное, что у меня было. И я не мог позволить тебя разрушить.
— А ты не разрушил? — она смотрела на него в упор. — Ты думаешь, я не разрушена? Ты думаешь, этот год прошел бесследно?
Он молчал. В его глазах стояли слезы. Она видела — но не верила. Не могла поверить.
— Я ненавижу тебя, — сказала она.
— Знаю.
— Я люблю тебя, — сказала она. — И от этого ещё больнее.
Он смотрел на неё снизу вверх.
— Варвара, — сказал он. — Я прошу только одного — не исчезай. Дай мне быть рядом. Хотя бы иногда. Хотя бы на расстоянии. Прости меня.
— За что? За то, что я не спала? За то, что я плакала в подушку, чтобы мама не слышала? За то, что я набила татуировку на ребрах, чтобы хоть что-то чувствовать, кроме пустоты?
Она стянула свитер — резко, нетерпеливо. Осталась в тонкой футболке. Задрала её — оголяя рёбра. Там, на коже, чёрными чернилами было выведено: «Varat.», что на карельском, на её втором родном языке, на языке леса и предков, означало «Бойтесь.». Это не просто буквы на коже. Это её клятва. Это щит, который она вырезала на себе, когда поняла, что никто не придёт её спасать. Не он. Не мама. Не Кехно — только игла и боль, которую можно контролировать. Она выбила это слово на рёбрах, чтобы каждый раз, когда сердце сжималось от тоски, чувствовать: она сильная. Она сможет. Она никому больше не позволит себя ранить. Бойтесь. Не его. Не мира. Себя. Потому что та Варя, которая ждала его у окна, которая плакала в подушку, которая готова была простить всё за одно «прости» — умерла. А на её месте выросла та, кто кричит «бойтесь» даже самой себе. И когда он прочитал это слово на её рёбрах, он понял — он опоздал. Не к ней. К той девочке, которая верила, что любовь спасёт.
— Видишь? — спросила она. — Это я сделала, когда поняла, что ты не вернёшься. Думала — если я напишу, то ты услышишь. Глупо, да?
Он смотрел на её рёбра, на буквы, которые она вырезала на себе иглой. Молчал. Не мог говорить.
— Я ненавижу тебя, — сказала она. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал меня такой. Сломанной. Пустой. За то, что я даже сейчас, когда ты здесь, не могу тебя обнять. Потому что внутри всё кричит — «Он уйдёт. Он снова уйдёт».
— Я не уйду, — сказал он. Голос его был низким, почти неслышным.
— Ты уже ушёл.
Она опустила футболку. Спрятала тату. Спрятала свою боль.
— Я не знаю, что с нами будет, — сказала она. — Я не знаю, смогу ли я тебя простить. Смогу ли я доверять. Смогу ли я спать спокойно, надеясь, что завтра ты не исчезнешь.
— Я не исчезну, — сказал он.
— Ты не можешь это обещать.
— Могу. И обещаю.
— Тогда докажи, — она посмотрела на него. — Не сейчас. Не словами. Действиями. Покажи, что ты остался.
Он кивнул.
— Я покажу.
Варя смотрела на него. На сильного мужчину, который сидел перед ней. Который ушел, чтобы спасти. Который молчал, чтобы защитить. Который любил — так, что готов был быть ненавидимым.
Она встала, подошла к двери, осторожно повернула замок, будто ожидая чего-то еще. Но Семён молчал.
В коридоре она прислонилась к стене. Дышала тяжело, прерывисто.
— Ты сделала это, — сказал Кехно.
— Сделала.
— Ты жива.
— Пока да, — ответила она.
Она вышла на улицу. Снег падал на лицо, на ресницы, смешивался со слезами. Она смотрела в небо — черное, бесконечное, усыпанное звёздами, которых не было видно. И думала о том, что завтра — завтра она скажет.
Завтра.
А сегодня — она просто выжила. И это уже победа.